Валентина сказала в сообщении, что у нее ко мне предложение. Рассмеялась было, но смех перешел в кашель. Она не извинилась ни за смех, ни за кашель. Добавила, что предложение серьезное. Хитрюга повторяла свое же сообщение от 1993 года. Самое удивительное: я не помнил, что именно она сказала, пока не услышал те же слова. Мы словно угодили в альтернативный сценарий, но осознанно повторяли то, что произошло тогда.
Оглядываясь назад, можно сказать, что Валентина даже на смертном одре думала только о кино.
Я не знал, как сложилась жизнь Валентины после «Фильма ужасов». Даже удивился, что она до сих пор живет в родном городе. Учитывая все случившееся на съемках и после них плюс ее сложные отношения с родителями, я думал, что она сбежит из города, как жертва от маньяка. Может, Валентине в какой-то степени нравилось быть парией, плохим примером. Но задиралась она при этом редко. Именно такое сочетание всегда меня восхищало.
По пути к ней я заглянул заодно и в заброшенную школу из фильма. Я ожидал увидеть руины, груду обломков или пустой участок, выставленный на продажу. Но кирпичное здание школы перестроили в кондоминиум с многоквартирным домом, а на месте школьного двора воцарилась парковка.
Нельзя остановить прогресс, нельзя остановить перемены. Мне стало интересно, кто живет в классе, в котором мы учились, чем стала подсобка и что может скрываться в ее углах.
Я подъехал к дому Валентины, скромному мысу в полумиле от дома ее родителей и в трех кварталах от улицы, на которой проходили основные городские съемки.
Я припарковался на обочине. Здесь не было бордюра, который отделял бы дорогу от потрескавшегося узкого тротуара. Снаружи дом был выкрашен в желтый цвет с белоснежной отделкой, причем краска была свежей. Соседние дома, куда крупнее, примыкали к дому Валентины, как бы поддерживая. На грязном дворе уже росла ранняя весенняя трава. Крыльцо было выложено красным кирпичом. Я вытер ноги о соломенный коврик и позвонил в дверь.
Валентина открыла, и я отступил на шаг, шокированный тем, как она выглядит. Она всегда была невысокой, и я не ждал, что за годы она подрастет, но Валентина стала совсем уж махонькой. Исхудавшее тело обтягивали клетчатые фланелевые пижамные штаны, сверху была накинута серая толстовка с капюшоном. Длинные темные кудри исчезли, рыжую зимнюю шапочку она носила на явно лысой голове. Щеки обвисли ниже скул и впали. Кожа была бледной, желтушной. Глаза размером с луну уставились на меня, но лицо ничего не выражало. Пустота, смертельная, поглощающая пустота. Это было не просто неузнавание – Валентина вообще не понимала, насколько несправедливо обошлось с ней время. Я уж думал спросить, одна ли она дома, ведь как вообще можно оставить ее одну в таком состоянии. Тут Валентина, приложив немыслимое усилие, наконец ухмыльнулась (подозреваю, пришлось нехило покопаться в памяти), и я узнал хотя бы бледную тень ее прежней эмоциональности.
– Знаю, знаю. Красавица – слов нет, верно? – сказала она. В голосе были и гнев, и печаль, и грубость, и юмор висельника, и, может, даже потеха. Валентина вытянула руки и повернулась на каблуках, позируя, как супермодель.
Мне хотелось плакать, но я был немного зол, что она позволила увидеть ее такой больной после стольких лет, что мои наивные иллюзии – мол, все с ней в порядке – разрушились. Валентина должна была стать единственной выжившей.
– Привет, – сказал я. – Рад тебя видеть, но черт возьми…
– Ага. Прости, надо было предупредить. – Она замолчала и посмотрела на меня почти с той самой улыбкой со съемок. Возможно, она мной до сих пор манипулировала.
– Хотела надеть хотя бы джинсы, но в итоге меня почти все утро рвало. Заходи. – Она отошла и придержала дверь. Ни одного жеста приветствия: ни объятий, ни рукопожатия.
Я наблюдал, как Валентина медленно ходит по чистому и ухоженному, но очень скромно обставленному дому. Единственной неубранной комнатой был кабинет, который я увидел мельком. Мне показалось, что среди коробок и кип бумаги вижу катушечный проектор, и я хотел было остановиться и посмотреть, но она провела меня в гостиную. Там были телевизор, мини-уборная, деревянный кухонный стул, а также мягкий диванчик на двоих и раскладной диван-кровать, застеленные простынями и одеялами. На тумбочке стояла бутылка «Педиалита», несколько бутыльков с рецептурными лекарствами и полупустая пластиковая упаковка соленых крекеров. Запах в комнате забыть не могу до сих пор.
Валентина опустилась на диван, а я устроился на деревянном стуле.
Она рассказала, что у нее четвертая стадия рака поджелудочной железы, который пускает метастазы практически везде. Ей осталось жить около двух месяцев, но узнала она об этом всего месяц назад. Решила устроить хоспис прямо в своем доме, и родители смогли ей это оплатить. Обычно здесь были ее мать и медсестра-сиделка, но Валентине удалось убедить их уйти, чтобы побыть со мной наедине.
