Она выпила свой стакан воды. Я наблюдал. Моя тошнота прошла и сменилась общим ощущением спокойствия и хорошего самочувствия. Хотя сказать, что это ощущение возникло, создалось, было бы неверно. Не действие, а противодействие тут играло роль. Мои страхи и тревоги были разъяты на безвредные составляющие и брошены дрейфовать, а затем утонули в океане меня самого. Я тоже был там, плавал мало-помалу, и расстояние между мной и тем, что было снаружи, за прорезями маски, росло.
Я не помню, чтобы сказал Валентине о том, что начал чувствовать действие препарата, но в какой-то момент она встала со стула и подошла ко мне. Подняла мою правую руку со стола. Ее пальцы были холодными и костлявыми. Она сжала мою ладонь в кулак, мизинец при этом оставив оттопыренным. На коленях у меня было расстелено синее кухонное полотенце. Край разделочной доски находился на одной линии со столом передо мной. Валентина расположила мою руку так, чтобы мизинец был прижат к разделочной доске, а остальная часть ладони находилась под ней; тыльные стороны сжатых в кулак пальцев были при этом вжаты в изогнутый внешний край стола.
Валентина взяла мясницкий нож – лезвие длиной аж с ее предплечье! – и произнесла:
– Не двигайся. Прошу.
Я, конечно, все еще качался на волнах, но был пришвартован.
Она прижалась бедрами к столу, и тот задрожал, и мои внутренние воды покрылись рябью, но рука осталась там, где была. Я не мог пошевелить ею. Рука моя стала как каменный причал, способный противостоять штормам на протяжении многих поколений. Валентина наклонилась над столом, крепко сжимая нож одной рукой, другой – перехватив мое запястье; сделала три размеренных вдоха и, осторожно опустив лезвие, навалилась на него всем телом. Ее губы напряглись в гримасе, обнажив стиснутые зубы, будто каменную стену, за которой она кричала, – и вот я стал ощущать давление. На лезвии и на коже показалась кровь. Сначала боль была просто сопротивлением, какой-то смутной весточкой с периферии телесных ощущений. Понятное дело, долго мой мизинец сопротивляться не мог – ибо плоть слаба, как принято говорить, – а сам я не мог прийти ему на помощь, потому что был где-то далеко-далеко и не мог заступиться ни за эту свою частичку, ни за любую из других. И в какой-то момент мизинец сдался. Лезвие с громким стуком вонзилось в разделочную доску. Боль от давления ушла, и теперь на кончике моего пальца вспыхнуло пламя, едва только хлынула кровь. Из-под маски понеслись пронзительные визги. Я мог бы притвориться, что эти звуки издаю не я. Валентина уронила нож на стол и ахнула, как будто от удивления. Она накрыла мою руку белым кухонным полотенцем и прижала к кровоточащему обрубку мизинца – но не сильно, так как уже потратила всю свою мощь. Огонь на кончике моего пальца быстро поглотил бо́льшую часть кислорода и превратился в тлеющие угли, достаточно горячие, чтобы расплавить железо. Валентина приподняла полотенце, чтобы взглянуть, и это было ошибкой, потому что крови потекло больше; да и отрезанный палец, как выяснилось, упрямо оставался прикрепленным к руке посредством тонкого, как паутинка, кусочка кожи. Валентину передернуло от рвотных позывов, но, к ее чести, она закончила работу быстрым движением ножа, прежде чем повернуться к раковине и блевануть в нее. Я кое-как замотал руку мокрым полотенцем. Кровь на разделочной доске блестела и чарующе переливалась, как разлитая ртуть или нефть, как последствие какой-нибудь экологической катастрофы, стремительно расширявшей зону бедствия – вон, уже и на скатерть вытекло.
Я взял отнятый кусочек себя левой рукой, сжал в кулаке, словно защищая. Он был все еще теплый в моей ладони. Напоследок мой порядком удивленный мозг решил послать ампутированному мизинцу приказ немного пошевелиться. Не знаю, как бы я воспринял, если бы палец вдруг реально скрючило. Полагаю, никак.
Валентина вернулась от раковины спокойная. Может, она просто сумела-таки отрешиться от всего этого дерьма. Она туго обернула мою руку красным кухонным полотенцем и закрепила повязку двумя полосками клейкой ленты. Я не заметил, откуда взялась клейкая лента. Я встал со стула, чуть пошатываясь, но с уверенностью, что не упаду. С падениями было покончено. Ощущение безопасности вернулось: боль притупилась, будто я шмыгнул за укрепленный редут. Худшее было позади. Возможно, впереди таилось что-то похуже, но это «что-то» будет позже, и я смогу подумать о нем потом.
Валентина сполоснула нож в раковине. Завернула разделочную доску и два других кухонных полотенца в скатерть и выбросила сверток в мусорное ведро. Опрыскала кухонный стол чистящим средством, протерла – и все, никакой крови. Будто ничего и не было.
Она положила руку мне на поясницу и легонько подтолкнула к выходу из кухни. Я думал, Валентина собирается отвести меня обратно в тот кабинет и поставить в угол, чтобы я снова стал артефактом, но она вернулась в гостиную, и я не пошел за ней, потому что не должен был этого делать. Я предположил, что она забралась на раскладной диван-кровать, потому что пружины каркаса жалобно скрипнули.
