Хоум-ран! полностью

— Из моих родственников он был единственным, кто понимал меня, но его нет рядом уже много лет. Сейчас моя семья, как я уже сказала, думает, что я учусь на преподавателя. Они считают… считают, что мне следует вести естествознание в старших классах, а через несколько лет остепениться, выйти замуж и нарожать детей, как поступили все остальные женщины в нашей семье. И ничего другого они не приемлют. Вот и все.

Себастьян ласково поглаживает мое колено.

Я прикусываю щеку.

— Они ничего не знают о том, что я хочу попасть в эту швейцарскую программу и получить степень кандидата наук, чтобы потом работать в этом чертовом НАСА.

— Но ты ведь…

— И я даже не могу ненавидеть их за это, потому что они хорошие люди и любят меня, желая только лучшего. Просто они не понимают, что их «лучшее» не совпадает с моим «лучшим». Когда я разговариваю с мамой, мне хочется кричать. Она меня очень любит, но выражает это совсем не так, как я хочу.

Слова срываются с моих губ одно за другим, точно сочащиеся из раны капли яда. Я никогда не расска­зывала этого никому, кроме Пенни, — и то изрядно выпив.

— Это была бы настоящая потеря. — Себастьян заправляет мне за ухо прядь волос, а потом повторяет то же самое с другой стороны и легко касается моих губ своими. Это самый нежный поцелуй в моей жизни, и мне хочется, чтобы он длился вечно. — Не то чтобы я считаю, что быть преподавателем — это плохо, но это была бы огромная потеря, черт возьми. У тебя удивительный пытливый ум, Мия. Ты рождена совершать научные открытия. Я не встречал никого умнее тебя.

Я тихо смеюсь.

— Да хватит тебе!

— Я серьезно.

Я всхлипываю.

— Я думала, что просто… что если перед признанием совершу что-то стоящее, как-то докажу, что буквально создана для этого, то они всё поймут. Вот почему я столько работаю — чтобы попасть в программу обмена. Ее глава будет на конференции. Но когда Джана обо всем узнала, она так разозлилась… Я понимаю, что должна все рассказать родителям, но боюсь, что они не поймут. И даже не попытаются.

— Мия.

Глаза обжигают слезы, но пролиться им я не поз­воляю.

— Теперь твоя очередь.

— Я думаю, нам стоит…

— Пожалуйста. — При мысли о том, с каким выражением на меня посмотрит мама во время этого ужасного неизбежного разговора, мне хочется плакать. — Расскажи теперь ты что-нибудь.

Лицо Себастьяна меняется.

— Прошу, — шепчу я. — Я не хочу быть такой уязвимой в одиночку.

Он притягивает меня к себе и крепко обнимает, и я обнимаю его в ответ, наслаждаясь ароматом его парфюма и таким приятным на фоне ночной прохлады теп­лом. Он опускает подбородок мне на плечо и тихо — настолько, что мне приходится до предела напрячь слух, чтобы услышать его, — говорит, обращаясь к темноте:

— Я решил бросить бейсбол.

— Что?!

Я пытаюсь отстраниться, но он удерживает меня в объятиях. Я была уверена, что он расскажет о своих родителях или о жизни с Каллаханами, и подумать не могла, что его правда будет состоять в отказе от бейсбола. Конечно, эта мысль пару раз приходила мне в голову, но озвучивать ее я не решалась.

— Но ведь он вся твоя жизнь.

— Это была жизнь моего отца, — все так же тихо шепчет он, как будто боится, что ветер подхватит его слова и кто-то их услышит. — Я знаю, что у меня к бейсболу талант, но заниматься им всю жизнь не хотел бы. Я не обязан идти на это только из-за желания отца.

— И чем ты хочешь заняться вместо спорта? — так же тихо спрашиваю я.

— Закончив учебу, я смогу сам распоряжаться своим наследством. — Я чувствую плечом, как он сглатывает. — Я думал немного попутешествовать. Ну… посмотреть мир. Поучиться готовить на кухнях самых разных ресторанов и с нуля построить карьеру. У меня есть возможность покинуть МакКи уже после следующего семестра — я узнавал. Кулинария делает меня счастливым, как ничто другое. Для меня это настоящее искусство. Как… как поэзия. Я чувствую к ней то же самое, что ты говорила о космосе. Я хочу провести жизнь на кухне, а не на бейсбольном поле. С меня хватит.

Бросить бейсбол, который однажды мог бы принес­ти ему миллионы долларов и, возможно, всемирную известность, ради того, чтобы мыть грязные тарелки в каком-то ресторане, пока шеф не решит, что ему наконец стоит перейти к чистке картошки…

Я выскальзываю из его объятий и смотрю на него: он нервно покусывает губу, зрачки расширены от волнения.

И вдруг я все понимаю. Об этом больше никто не знает. Я готова поспорить, что он только что в первый раз произнес эти мысли вслух. Интервью с Зои Андерс, ожидания бейсбольного сообщества и его собственной семьи, июльский драфт — все это ужасно давит на него. К тому же он отлично понимает, что, расскажи он об этом кому-то, ему бы лишь посоветовали придерживаться выбранного курса. Забыть о готовке, о путешествиях и обо всем остальном, чего он хотел бы, — и все просто потому, что его отец был знаменитым бейсболистом.