Хоум-ран! полностью

Он наклоняется ко мне — так близко, что наши колени почти соприкасаются. И я снова тону в его глазах. Даже в почти полной темноте, нарушаемой лишь мягким светом из кухни, они выглядят прекрасно глубокими. Мы с ним будто одни в целом мире. Я знаю, что все студенты, живущие по соседству, на лето разъехались по домам, и сейчас, когда часы уже давно пробили полночь, не спим лишь мы с Себастьяном.

— Ты обещала рассказать мне.

Неожиданный порыв прохладного ночного ветра заставляет меня поежиться. Он взъерошивает волосы Себастьяна, но тот лишь продолжает молча смотреть на меня. Может, его и усыновили, но в нем ощущается та же напряженность, что и в Купере. Каллаханы всегда будто наэлектризованы. Я чувствую, что меня тянет к нему, и сопротивляться этому я не в силах. Если он Солнце, то я — попавшая на его орбиту планета, сгорающая от этой неосторожной близости.

— Ты меня не обидел, — говорю я, прикусывая щеку. — Я просто… не могу.

— Чушь собачья! — Он кладет ладонь мне на колено — осторожный, расчетливый жест.

От этого легкого касания мой желудок сжимается. Я чувствую тепло его руки на своем замерзшем колене даже через плотную ткань легинсов. Было бы еще теп­лее, если бы он дотронулся прямо до кожи… А если бы он скользнул пальцами немного выше, то оказался бы в опасной близости к той части меня, которая прямо сейчас буквально умоляет поддаться искушению.

— Ведь ты тогда верила мне… Верила в нас. Скажи мне, что изменилось?

Ничего не изменилось. Я лишь ушла прежде, чем успело произойти что-то ужасное. Прежде, чем осо­знала, что это ранит меня намного сильнее, чем одинокая ночь за запертой дверью в комнате Иззи.

Себастьян так близко… Мне так хочется его тепла. Я наклоняюсь к нему и в глубине души испытываю удовлетворение, услышав, что на секунду его дыхание сбивается.

Я запросто могла бы поцеловать его.

Вдруг он отстраняется и встает со стула. Меня наполняет холодное разочарование, будто мне в лицо плеснули ледяной водой, но я молча следую его примеру.

— Спокойной ночи, Мия, — говорит он. — И береги свою руку.

Его голос звучит мягко, хотя Себастьян имеет полное право разозлиться. В этом весь он… Себастьян, к которому у меня невольно крепнут чувства и от которого мне следует держаться подальше. Отлично. Он понимает. Хорошо.

С моих губ готовы сорваться тысячи разных слов, но в итоге мне удается выдавить лишь:

— Спокойной ночи, Себастьян.

15

Себастьян

На следующее утро я торопливо выбегаю из своей комнаты, на ходу натягивая рубашку. Пожелав вчера Мие спокойной ночи, я все испортил: между нами явно что-то назревало — хорошее или не очень. Я упустил момент, потому что невероятно хотел спать… Да так, что утром не услышал ни одного будильника и теперь опаздываю на тренировку. Мне следовало выйти из дома еще десять минут назад, но я все еще хожу по комнатам в поисках кошки. Ее нигде нет.

Ну не могла же она, черт возьми, потеряться!

— Мандаринка! — в который раз зову я. — Ну где же ты?

Мия уже не спит: когда я шел в ванную и обратно, в ее комнате слышалось какое-то движение. Возможно, кошка провела всю ночь с ней, и мне не придется отвечать за пропажу животного, к которому так привязан мой брат: сила любви Купера к Мандаринке уступает лишь его любви к Пенни. К тому же я тоже люблю эту кошку — хоть она и норовит при каждом удобном случае ткнуться пушистой задницей мне прямо в лицо.

Я уже осмотрел весь первый этаж и свою ванную, но там ее нет. В комнате Купера — тоже. А это означает, что единственное место, где она может быть, — это спальня Иззи.

Я стучу в дверь.

— Мия! Мандаринка у тебя?

Она что-то говорит в ответ, но слышно ее плохо — возможно, она в ванной. Я осторожно нажимаю на дверную ручку — она поддается — и открываю дверь.

— Ты не ви…

— Выметайся! — взвизгивает Мия.

От неожиданности я буквально прирастаю к месту: Мия Ди Анджело стоит в комнате моей сестры абсолютно голая, с одним лишь полотенцем на голове.

Г­де-то глубоко внутри меня расцветает боль — такая сильная, что перед глазами начинают плясать звезды. Я не видел ее прекрасного тела уже много долгих недель, поэтому теперь несколько мгновений беззастенчиво пожираю ее глазами. Плавная линия живота, широкие бедра, восхитительно полные груди, небольшое родимое пятнышко на ребрах… Все это обрушивает на меня поток воспоминаний: как я обнимал ее за талию; как она прерывисто выдыхала, когда я посасывал ее дерзко торчащие соски; как я наслаждался ее вкусом, насыщенным и слегка солоноватым; как она улыбалась, когда я покусывал ее за внутреннюю часть бедра; как я целовал ее, зарываясь руками в мягкие темные волосы, прежде чем мы оба падали без сил.

Как же я скучаю по ней.

Сердце бешено колотится в груди, страдая оттого, что я не могу прижать ее к себе — так крепко, чтобы ритмы нашего сердцебиения слились в один. Мне не хватает ее тела, не хватает привилегии исследовать его руками и языком, но больше всего я скучаю по ней: по ее язвительности, по ее уму и сильнее всего — по ее огню.