Хоум-ран! полностью

Он не знает, что сегодняшняя ночь будет для меня последней в этом доме. Перед самым моим уходом из лаборатории мне на почту пришло письмо: я могу заселиться в комнату уже завтра. Я чуть не сказала ему об этом за ужином, но не решилась — не хотела увидеть разочарование на его лице.

Теперь мне не спится. Впрочем, я и не пытаюсь заснуть. Вместо этого я думаю о грубых пальцах Себастьяна, о том, как он был хорош на кухне, и о том, как сильно мне хотелось лизнуть его шею. Каждый раз, когда он делал глоток вина, у меня сжимался желудок. От этих мыслей мне хочется ласкать себя; и поскольку после потопа у меня не было времени заменить сломанную Люсинду, мой любимый вибратор, я решаю доставить себе удовольствие рукой.

Нужно вести себя тихо. Единственное, что может быть хуже, чем мастурбировать, фантазируя о Себастьяне, — это если он услышит меня.

Уже давно за полночь. Из его комнаты не доносится ни звука.

Я запускаю руку себе в трусики.

От круговых поглаживаний клитора я резко вдыхаю. Я глушу стон, утыкаясь в подушку, закрываю глаза и фокусируюсь на ощущениях. У Себастьяна рука больше, пальцы грубее. Он тоже бы начал с клитора: по­дразнил бы меня, не позволяя дойти до пика слишком быстро, но и не давая забыть, что удовольствие уже близко. Дальше он занялся бы моей киской — я проскальзываю пальцами во влагалище — и прошептал бы мне на ухо что-нибудь непристойное.

Может, назвал бы меня тем нелепым прозвищем… На мой взгляд, я меньше всего напоминаю ангела, но, кажется, его это никогда не останавливало.

Я глубже зарываюсь лицом в подушку и тяжело дышу, когда мои пальцы касаются клитора. Тело ноет: оно желает, чтобы его наполнили, чтобы трахнули так сильно, что я буду ощущать это и утром. Однако приходится довольствоваться лишь собственными руками: я проникаю в себя пальцем, а потом и двумя, сгибая их так, чтобы они задевали чувствительную точку, от прикосновения к которой на меня волнами накатывает дрожь. Мои пальцы недостаточно длинные — совсем не такие, как мне нужно. Я ритмично двигаю ими, одно­временно потирая большим пальцем клитор.

В ожидании разрядки мой желудок скручивается в тугой узел. Я невыносимо желаю приблизить мгновение разрядки, когда мое тело сбросит напряжение, поэтому добавляю третий палец, но вместо стона удовольствия издаю лишь вздох разочарования. В голове вихрем кружатся воспоминания — настолько четкие, что, пожалуй, я даже могла бы притвориться, будто Себастьян сейчас здесь, со мной — молчаливо наблюдает за происходящим, не в силах отвести взгляда. Я представляю, как дразнила бы его, вынуждая лишь смотреть, не позволяя приблизиться, а он бы снисходительно следил за этим маленьким представлением, а потом отшлепал — до того, как, возможно, дал бы мне кончить.

Когда он сделал так в первый раз, я кончила почти сразу. Это было невероятно: прилив приятной боли, бархатный голос Себастьяна, приказывающий мне быть хорошей девочкой и послушно принять свое наказание… И когда я уже буквально сгорала от желания, а мои ягодицы пылали от боли, он взял меня за подбородок и велел открыть рот, сказав, что я должна хо­рошенько увлажнить его член, прежде чем он меня трахнет.

Я качаю головой, стараясь отогнать эту мысль. Нужно перестать то и дело предаваться воспоминаниям о том времени — его уже не вернуть. Он мне больше не интересен — не должен быть интересен.

Ну когда же мне наконец удастся снять напряжение?..

Я продолжаю ласкать себя, вновь и вновь погружая и вынимая пальцы.

— Себастьян… — невольно срывается с моих губ.

— Да, мой ангел?

Я задерживаю дыхание. Мне это явно не почу­дилось… Я бросаю взгляд на дверь: она по-прежнему заперта.

— Себ?

Все мое тело наполняется таким сильным жаром, так что я бы даже не удивилась, если бы оно начало светиться. Судорожно сглотнув, я быстрым движением натягиваю шорты и, за неимением лучшего варианта, вытираю влажную руку о собственную футболку.

— Что ты там делаешь?

— Если тебе нужна моя помощь, могла бы просто попросить.

Матерь Божья… Я делаю глубокий вдох и бесшумно соскальзываю с кровати.

— Иди спать.

— Можно мне вой­ти?

Я на цыпочках подхожу к двери — так близко, что едва не касаюсь ее лбом. От мысли, что нас с Себастьяном сейчас разделяет лишь тонкий фанерный лист, мое неутоленное желание разгорается еще сильнее. Неужели я его разбудила? И теперь он стоит прямо за дверью с мило взъерошенными после сна волосами? Интересно, на нем сейчас есть пижама? И как много времени он провел, прислушиваясь к моим вздохам?

— Я… я не знаю…

— У тебя расстроенный голос. Позволь мне помочь тебе.

Мне невыносимо хочется закричать, что я и впрямь расстроена, но мне удается сдержаться.

— Это не лучшая идея.

— Уже за полночь, — его голос звучит еще мягче. — Мия, позволь мне вой­ти.

Я понимаю, к чему он клонит: то, что произошло после полуночи, поутру вспоминать не следует — это я сама говорила ему не раз.

Я не должна впускать его. Сказанного шепотом в темноте не воротишь. И все же я открываю дверь.