Почему-то меня никогда не приглашали в состав парламентских делегаций, отправляющихся за рубеж. Я по этому поводу не слишком переживал: когда человек, просыпаясь, ежедневно силится понять, где он — в Москве, Ленинграде или в вагоне „Красной стрелы“, думать еще и о загранице как-то не приходило мне в голову. И вдруг мне сообщают, что с группой парламентариев я еду в Америку. Чего ради? Меня приватно предупреждают: Рыжков обязательно попытается „протащить“ утверждение Каменцева в мое отсутствие. Не поверить в такое объяснение? Увы, такое уже бывало в нашей недолгой парламентской практике. Поэтому я постарался сообщить как можно большему количеству людей в Верховном Совете и даже журналистам, что, уезжая в США, я оставляю текст своего выступления ленинградским делегатам и, если вопрос о Каменцеве вновь возникнет, они обещали прочитать этот текст за меня. Конкретных фамилий в нем было гораздо больше, чем в моем предыдущем выступлении.
На этом дело и кончилось.
Кандидатура Каменцева более не возникала, хотя Рыжков до зимы держал своего неутвержденного зампреда на службе. А потом грянул скандал с концерном АНТ, и Каменцева проводили на пенсию. Его подписи были на бумагах, касающихся этого концерна. Кроме того, Каменцев и курировал АНТ от своего министерства.
Итак, все руководящие должности в СССР были расписаны и закреплены за соответствующими партийными органами. Исключений не допускалось.
Но если первый закон номенклатуры — подбор кадров и их закрепление в ведении соответствующих партийных структур, то второй — система распределения, снабжения и льгот. Она также строго иерархична. Творец номенклатуры понимал, что „слуги народа“ должны жить особой, параллельной с народом жизнью. Они должны быть независимы от колебания жизненного уровня народа, от стремлений и чаяний „простых советских людей“.
Номенклатура — это советская разновидность олигархии. Иерархия льгот при олигархических режимах строго расписана. Предел мечтаний — быть похороненным у мавзолея Ленина. Не дотянул — пожалте в Кремлевскую стену. Рангом ниже Новодевичье кладбище. Затем Ваганьковское и т. д. Так же иерархично и переименование городов и поселков. Бывшая столица империи и „колыбель трех революций“ Санкт-Петербург стал Ленинградом после смерти вождя. Зато именем Сталина еще при жизни его названы несколько городов. Рыбинск побывал Щербаковым, вновь Рыбинском, Андроповым и снова Рыбинском. Ижевчане уже на излете эпохи проснулись поутру в городе Устинове, и название Ижевск — в начале 80-х! — на несколько лет стало запретным. Так и писали: „Имярек родился в 1915 году в городе Устинове…“ Впрочем, после обмена паспортов и у коренных петербуржцев местом рождения стал Ленинград.
Живя параллельной с народом жизнью, номенклатура не могла не терять чувства реальности. Бесчисленные золотые звезды Брежнева плодили бесчисленные же анекдоты. Номенклатура начала 80-х приближалась к той стадии „гениального идиотизма“, когда любое ее действие объективно оказывалось самым вредным для самой же номенклатуры. Наиболее отчетливо это проявилось во время выборов народных депутатов. Многие демократы обязаны своей победой Системе, потратившей массу сил для их дискредитации и именно этим создавшей и „феномен Ельцина“, и „феномен Гдляна и Иванова“. Пройдет год, и на выборах в российский парламент выяснится, что Система ничего не поняла…
„Теневая“ номенклатурная мораль противостоит народной морали. Очевидцы свидетельствуют, что во время блокады Ленинграда Жданову зимой присылали самолетами свежие персики. В Ленинградском государственном кинофоно-фотоархиве хранится документальный снимок с подписью: „Лучший сменный мастер энской кондитерской фабрики проверяет качество продукции“. На фотографии аккуратные ряды аппетитных „ромовых баб“. Дата — декабрь 1941 года.
В это время норма выдачи хлеба по карточкам упала до 125 граммов, и город неуклонно вымирал. Номенклатура, разумеется, знала об этом. Но — в осажденном городе действовал черный рынок, где на хлеб и даже красную икру можно было обменять семейные драгоценности.
Композитор Дмитрий Толстой своими глазами в эти дни видел засохшую французскую булку, небрежно сунутую в помойное ведро в квартире председателя Ленсовета Петра Попкова. Сам Попков, по воспоминаниям ленинградцев, вовсе не был монстром. Напротив, он запомнился как человек, стремившийся принести пользу и городу, и, в меру возможного, обращавшимся к нему людям. В 1950 году он вместе с другими руководителями города по приказу Сталина будет репрессирован. И плох не Попков — чудовищно плоха и античеловечна сама Система, убивающая в человеке Человека. Мне известен и такой случай: в годы войны чета номенклатурных работников отправляла на „Большую землю“ посылки с икрой для своих детей, эвакуированных с детдомом. При этом на самой „Большой земле“ за „распространение слухов“ о ленинградском голоде грозили лагерь и почти верная смерть.
