И все же те выборы стали лишь частной победой ортодоксов. Весь ход I Съезда был против номенклатуры и номенклатурности, а консерваторы не столь глупы, чтобы этого не понимать. Консервативная оппозиция Горбачеву как раз и начала формироваться сразу после Съезда, во время сессии Верховного Совета.
До сих пор консерваторы не противостояли впрямую политике Горбачева. Во всяком случае, в качестве сколько-нибудь сплоченной и организованной силы. Напротив, его политика их даже в чем-то устраивала, и они, понимая необходимость каких-то перемен, старались извлечь из них максимальную выгоду.
Средний эшелон власти мечтает стать высшим и на проводы стариков смотрит с надеждой на собственное повышение. Так было всегда. Другое дело, что всегда есть и непотопляемые лидеры кланов и кланчиков, неформальные лидеры Системы. Они могут занимать и не первое кресло. Таков был Михаил Андреевич Суслов. Таков был Егор Кузьмич Лигачев.
Упаси Бог покуситься на некоронованное всевластие!
Фигура Лигачева была достаточно одиозна и до I Съезда. Начиная со знаменитого антиалкогольного Указа, принесшего стране столько бед, а многим и многим сказочные теневые доходы, Лигачев неизменно появлялся в ореоле борца за социалистические принципы. Второе его явление в качестве лидера марксистской ортодоксии — снятие Ельцина с поста первого секретаря московских коммунистов.
Лигачев начал свой кремлевский взлет с подбора кадров. Такая возможность предоставилась ему еще при Андропове, когда именно Лигачев возглавил кадровую политику Центрального Комитета.
После смерти Брежнева неизбежно ушли и наиболее связанные с ним люди. Разумеется, не все. Но для многих новых секретарей обкомов Лигачев стал благодетелем, царем и богом. От него зависело их благополучие, их надежды на московское будущее.
Этим „кадровым ключиком“ и отмыкается секрет столь несокрушимого до недавнего времени могущества Егора Кузьмина. Особых талантов за ним, кажется, никогда не числилось. Но для номенклатуры власть — замена любого таланта. А способность с важным видом изрекать самые немыслимые глупости — достоинство. Он мог поехать в Ереван и, обосновывая вырубку виноградной лозы на прародине виноградарства, заявить, мол, хотя ему и известно, что виноделие — многовековая армянская традиция, но с некоторыми традициями теперь придется распроститься. Он не останавливался перед тем, чтобы перечеркивать чужие традиции. И не только те, что со времен Ноя укоренены у подножия Арарата.
В лигачевском аппарате и при непосредственном участии самого хозяина родилось и знаменитое „письмо“ ленинградской преподавательницы, на всю страну сообщавшей в газете „Советская Россия“ о том, как не может она поступаться принципами сталинизма. Появившись в марте 1988 года, это „письмо“, плод бессонных ночей и коллективного творчества журналистов и аппаратчиков, на две недели парализовало едва только оттаивавшую общественную жизнь страны. Из аппарата Лигачева следовали циркуляры размножить и изучить творение ленинградской химички. Историческое время, казалось, повернуло вспять. К счастью, Горбачев возвратился из зарубежной поездки, и редакционная статья в „Правде“ покончила с этим, как тогда было принято выражаться, „манифестом антиперестроечных сил“.
Все знали, что это за силы, кто возглавляет и направляет их. Пройдет время, и Горбачеву удастся перебросить Егора Кузьмича с идеологии (кадровики обычно становятся именно идеологами) на сельское хозяйство. Но до падения и отставки Лигачева было еще далеко.
Известно, что сельское хозяйство в СССР развалить невозможно. После сталинской коллективизации и раскрестьянивания страны его просто некуда уже дальше разваливать. Но Егор Кузьмич, кажется, преуспел и на этом поприще. Его клятвы в верности колхозно-совхозной нищете, его попытки новых миллиардных вливаний в командную экономику деревни и опора на тех секретарей и тех председателей, которые быстро и умело задушили едва появившихся сельских арендаторов, — все это будет помниться и откликаться нам еще очень долго.
Сколько теперь потребуется времени, чтобы ожегшиеся уже при Егоре Кузьмиче крестьяне вновь взяли землю и попытались накормить себя и страну?
В отличие от других консерваторов Лигачев любил публично порассуждать перед телекамерой, мог рассказать о семье, сообщить корреспонденту список своих любимых прозаиков. Правда, патриот своей сибирской вотчины, он никогда не вспоминал, как по его приказу в прежние годы уничтожались лагерные захоронения сталинских времен…
Не по уму и не по таланту, но по должности и своей гражданской позиции Лигачев стал символом марксистской ортодоксии: когда политический комфорт номенклатуры был нарушен, ортодоксы инстинктивно стали группироваться вокруг этого деятеля.
