Самое страшное для номенклатурного работника — вовсе не утрата власти. Хотя власть в больших дозах — сильный наркотик, и не так просто от него отвыкнуть. Страшней другое: еще вчера, что бы ты ни говорил, тебе смотрели в рот, тебя толковали и считали очень умным человеком. Любая твоя глупость была ценным указанием и проводилась в жизнь незамедлительно. А тут возникает парадоксальная, абсурдная ситуация: твоя власть при тебе, твой аппарат, как прежде, аккуратен и исполнителен, но любое твое слово может быть оспорено любым неизвестным тебе депутатом или газетчиком. Нет, еще хуже: не оспорено — высмеяно! И особенно больно, если ты всю жизнь прожил в одной роли, а тут роль та же, но отношение к ней, как к чему-то ненастоящему, дутому. И твои железобетонные принципы оказываются мыльными пузырями.
Я видел растерянность этих людей. По-человечески их было жалко, как бывает жаль очень балованного и злого ребенка, который мучит кошку; он палач, но он и жертва. Впрочем, в такой ситуации сперва жалеешь все-таки кошку…
Многие из номенклатурных работников не выдерживали и стремительно сходили с политической сцены. Кто сегодня вспомнит, кем был, скажем, Талызин? Председатель Госплана, кандидат в члены Политбюро, он стремительно поднялся и стремительно канул в Лету, сменив несколько ответственных постов. А сколько таких было? Если на Пленуме Центрального Комитета „по собственному желанию“ около ста его членов враз подают заявления об уходе, значит, кризис в верхах весьма глубок.
Лигачев, впрочем, не из тех, кто подает в отставку. И тут надо отдать ему должное. Как человек, искренне убежденный в своей правоте, он искренне не понимал, что смешон. Мысль о собственной некомпетентности даже не могла прийти ему в голову. Потому он вещал горячо, убеждал со страстью и этим производил впечатление на единомышленников. Его не назовешь глупым — у него цепкий, с хитрецой, крестьянский ум. Таким умом обладал Хрущев. Но отсутствие необходимых знаний, человеческой и политической культуры, а главное — ушедшее для такого типа руководителей время делали Лигачева неосталинистом. При цепкости ума он физически не мог чему-либо научиться. В этом была его беда. В этом, может быть, было и наше счастье: туго бы нам пришлось, обладай Лигачев и ему подобные при прочих своих качествах хотя бы эрудицией.
Я был уверен, что после выводов нашей тбилисской комиссии первым должен уйти в отставку Егор Кузьмич. Ведь именно он один из главных виновников тбилисской трагедии. Но ушел Чебриков. Конечно, Лигачев удержался потому, что поставивший на него партийный аппарат, понимая все минусы Лигачева, просто не мог найти ему подходящую замену. Попытались было с Гидасповым — не прошло: он сумел за несколько дней стать одиознее самого Егора Кузьмича. И лишь когда из недр аппарата возник Иван Кузьмич Полозков, Егора Кузьмича отправили на пенсию.
Конечно, нельзя исключить появления на политической арене какого-нибудь бравого генерала-диктатора вроде генерала Панаева из антиутопии Александра Кабакова „Невозвращенец“. И о том, что глубоко в недрах номенклатуры такой вариант прорабатывается, говорит открыто антигорбачевское выступление генерала Макашова на Учредительном съезде Российской компартии летом 1990 года. Но летом 1989-го о радикальном обуздании своего лидера-реформатора номенклатура еще не помышляла. Должен был пройти год и с треском провалиться гидасповский „митинговый путч“ ноября 1989 года, чтобы Система ради своего спасения предприняла попытку другого путча — еще не военного, но уже бряцающего оружием. Если бы на Учредительном съезде компартии РСФСР и потом в начале XXVIII съезда КПСС политический переворот удался, не исключаю, что за ним мог бы последовать и путч военный.
Летом 1990-го в Кремле параллельно шли два съезда: Учредительный съезд Российской компартии и Съезд народных депутатов РСФСР. Я был делегатом первого.
После очередной истерики одного из партийных работников коммунисты России принимают решение направить депутацию во главе с Горбачевым на Съезд народных депутатов РСФСР. И не просто направить, а обязать навести там порядок и сорвать принятие декрета о деполитизации в России карательных органов.
Решение принимается двумя третями делегатов.
О том, что произойдет, когда Горбачев покинет зал и в роли матроса Железняка, разогнавшего в 1918 году Учредительное собрание, отправится на Съезд к Ельцину, можно догадаться по самой атмосфере зала. Не знаю, понимает ли это ведущий заседание Анатолий Иванович Лукьянов, но ничего другого, как подойти к столу Президиума и попросить слова по мотивам голосования, у меня не остается.
Лукьянов — опытный аппаратчик, но тут он лишь разводит руками: „Какие мотивы?.. Уже проголосовано…“
Настойчиво прошу слова, обращаясь уже к Горбачеву, и тот, повернувшись к Лукьянову, кивает: „Дай!“
