Итак, наша „правая“ пресса усиленно стала создавать мне имидж клеветника на армию, ее ненавистника и тайного врага. И вот в начале февраля 1990 года в ленинградской газете „Смена“ я читаю выступление адмирала Егора Томко: адмирал не побоялся „уличить“ меня публично, но увлекся и явно наговорил лишнего.
Встретив потом главного редактора „Смены“ Виктора Югина, я узнал, что Томко утверждает не только это: Собчак-де продался кооператорам, выступает перед избирателями за деньги, что же можно ждать от такого человека?
Каюсь, действительно выступал на платном вечере в Доме культуры имени Ленсовета, но не как депутат, а как профессор-юрист. Тема моего выступления была „Перестройка или апокалипсис“. Пришли несколько тысяч ленинградцев, и весь сбор, включая и авторский гонорар, был перечислен в фонд восстановления петербургского Смоленского кладбища, которое, как и многие исторические и культурные памятники города, находится в запустении.
После разговора с Югиным я понял, что в сферу депутатских обязанностей входит и защита собственной чести. Да к тому же это был случай не только проучить клеветника, но и показать пример того, как в правовом государстве положено поступать в таких ситуациях: не через ЦК партии, как делал это Егор Лигачев, когда следователи Гдлян и Иванов обвиняли его во взятках, а только через суд человек должен защищаться от огульных наветов.
И я отправился в Василеостровский районный суд (по месту жительства адмирала), где народный судья был немало удивлен моему столь естественному в цивилизованном обществе заявлению. Он попросил оставить собранные мной бумаги и пообещал, что их самым внимательным образом рассмотрят, а потом сообщат мне о результатах.
Признаться, на себе испытал я всю недемократичность и зависимость советской судебной системы. Дело было возбуждено, но оказалось, что адмирал вовсе не желает являться на разбирательство. Отвечать и перед районным, и перед городским судом Томко не захотел. Когда же из Москвы прибыла специальная коллегия российского суда, адмирал заявил, что столица в Ленинград еще не переехала и на суд он не явится.
Томко — начальник военного училища. Он то уезжал проводить учения, то отправлялся в Москву на съезд компартии и присылал вместо себя своих подчиненных. И суду, и подчиненным было ясно, что адмиралу просто нечего сказать, да и отвечать за свои действия и слова он не привык. И все-таки через полгода он был оштрафован и принужден судом принести свои извинения.
Как истец, я был удовлетворен: суд признал, что Собчак „на армию не клеветал“ и „кооператорам не продавался“. Но по-человечески весь этот процесс был, конечно, глубоко унизителен: цена номенклатурных извинений не выше цены номенклатурных слез.
Когда на I Съезде народных депутатов началось формирование парламентских комиссий, для меня было ясно: в одной из них я обязан участвовать. Но в какой?
Комиссий три: по пакту Молотова — Риббентропа, по деятельности следственной группы Гдляна и Иванова и по расследованию событий в Тбилиси. С первой все более-менее понятно: и публикации в советской прессе, которые к тому времени уже появились, и документы 1939–1940 годов, известные юристам и историкам всего мира, не оставляли сомнений, как и кем решена была перед Второй мировой войной участь Прибалтики. При всей важности политической оценки, а точнее — советского признания сговора Сталина с Гитлером, я не видел ни профессионального, ни депутатского интереса расследовать уже расследованное. А всякие попытки с позиций сегодняшнего дня пересмотреть, переиграть историю бесперспективны. Советская оккупация Прибалтики — факт истории, а историю нельзя отменить. Другое дело — дать оценку тех трагических и для прибалтийских народов, и для нас самих месяцев. Но оценку, исходящую из политических реалий того времени, когда правительства всего мира мало заботились о соблюдении чужих интересов, шли на создание военных блоков, делили сферы влияния и целые суверенные государства ради собственных интересов и считали, что этим способны обезопасить самих себя. Так Запад подарил Гитлеру Чехословакию, так Гитлер со Сталиным поделили в 1939 году Польшу и Прибалтику. И судьба небольших Прибалтийских государств в этом смысле была предрешена: либо немецкая, либо советская оккупация — третьего не дано.
