Сегодня ясно, что подобная политика групповой конфронтации подталкивает народы к военной пропасти. И лучше всего это показало послевоенное противостояние так называемых „социалистического“ и „капиталистического“ лагерей. Да и сама „лагерная“ терминология тут красноречива; тоталитаризм в XX веке поразил не одну нашу страну. Германия, Италия, Япония стали тоталитарными государствами даже без чрезвычайных (как Россия) потрясений. Да и в политической жизни буржуазных демократий нотки тоталитаризма в 30-е годы звучали все явственней. Это доказывает лишь то, что в XX столетии мир стал единой системой и по закону сообщающихся сосудов уровни общественной несвободы грозили уравняться на всем земном шаре.
Итак, куда интересней была бы для меня работа в комиссии по расследованию дела о взяточничестве и коррупции. И опыт адвоката по уголовным делам, и мой научный опыт тут были бы полезны.
Увы, я не мог войти в состав этой комиссии.
Когда Николай Иванов проводил в Ленинграде свою предвыборную кампанию, я выступал против его кандидатуры. Мы не были соперниками и не были даже знакомы, но я исходил из интересов города и поддерживал соперников Иванова. Почему? Да потому, что было ясно: избрав по национально-территориальному округу москвича, мы потеряем традиционно принадлежащее Ленинграду место в Совете Национальностей Верховного Совета СССР. У России в Совете Национальностей одиннадцать мест. И семь из них у москвичей. Ясно, что за восьмого никто не проголосует.
Кстати, так впоследствии и получилось.
Не убеждала меня и предвыборная программа Иванова: слишком уж много было в ней эклектического популизма и политического дилетантизма. Впрочем, Иванов, как и все мы тогда, быстро учился.
Ореол мученика, несправедливо и расчетливо обвиненного бюрократией во всех тяжких грехах, окружал в глазах миллионов и его, и Тельмана Гдляна, распутывавших узбекскую коррупцию. Двое следователей, замахнувшихся на высших партийных руководителей, казались многим даже не пинкертонами, а робингудами. Разоблачительные выступления Гдляна и Иванова воспринимались без тени сомнения, так как повсюду в стране о нравах и моральном разложении партократии люди знали не понаслышке.
Поскольку на Съезде меня выдвинули кандидатом во все три парламентские комиссии, я счел необходимым подойти между заседаниями к Иванову и Гдляну (они, как правило, держались вместе) и объясниться. Я сказал, что возьму самоотвод. Ибо, если я приду к выводу о правомерности следственных действий Гдляна и Иванова, то их противники обвинят нас в сговоре (мы с Ивановым в одной ленинградской делегации!), если же я приду к противоположному мнению, то Гдлян и Иванов вспомнят, как я агитировал против Иванова.
Оба с моими аргументами согласились.
Так уж вышло, что выбора у меня не оставалось, и я попросил включить меня в тбилисскую комиссию, хотя прекрасно понимал, какая сложная работа предстоит и как непросто будет в ней участвовать.
Впрочем, эта работа, по сути, началась уже на Съезде, когда жесткая и непримиримая полемика о событиях 9 апреля захлестнула зал, когда академику Тамазу Гамкрелидзе, первому секретарю ЦК КПГ Гиви Гумбаридзе, кинорежиссеру Эльдару Шенгелая по всем правилам военного искусства дал бой один из руководителей операции перед Домом правительства генерал Игорь Родионов.
События еще кровоточили, Грузия еще не вышла из шока, еще продолжали поступать сведения о все возрастающем количестве отравленных армейскими газами, и каждое слово с трибуны Съезда грозило народным взрывом, и бикфордов шнур тлел прямо в зале. А Родионов раздувал этот огонь. Всю вину он возложил на экстремистов-неформалов, организовавших якобы боевиков и ожесточенное сопротивление на самой площади. О погибших женщинах генерал заявил, что боевики прикрывались ими, как щитами.
Грузинские депутаты, разумеется, с такой оценкой смириться не могли. Они говорили, что армия не только воевала в ту ночь против безоружного населения, не только применила саперные лопатки и боевые газы, но даже отказалась сообщить, что это были за газы. А из-за этого врачи не знали, как и от чего лечить людей.
Ситуация на Съезде, да и во всей стране обострялась. Остроту ее лишь немного ослабили выступления Горбачева и Лукьянова.
После выступления на I Съезде народных депутатов Т. Гамкрелидзе, Г. Гумбаридзе, Д. Патиашвили и Э. Шенгелая власть должна была дать ответ на вопрос: кто же конкретно принял решение бросить войска в Тбилиси? И кто отдал приказ применить войска против мирного населения?
Ситуация была столь острой, что один из депутатов даже заявил, мол, он не видит никакой необходимости в создании комиссии и каком-либо расследовании. Все и без того ясно. Нужно лишь ответить, кто отдал приказ… И Горбачев должен сказать Съезду правду.
Казалось, что резон в таком заявлении был. Ведь применены войска, непосредственно подчиненные Москве. Это внутренние войска особого назначения (дивизия имени Дзержинского), а также полк воздушно-десантных войск. И ясно, что подобного рода команда могла быть дана только Москвой.
