„Уважаемый Михаил Сергеевич!
Комиссия Съезда народных депутатов по расследованию событий в Тбилиси закончила свою работу. Мы ознакомились со всеми документами и выслушали всех заинтересованных лип, кроме членов Политбюро и тех руководителей партии и государства, которые принимали участие в совещании 7 апреля в ЦК, где было принято решение о направлении войск в Тбилиси. В случае, если в ближайшие два дня указанные лица не предстанут перед комиссией, мы вынуждены будем прекратить свою работу, завершить ее и записать в своем заключении, что эти лица от явки для дачи объяснений комиссии уклонились и на них будет возложена вся связанная с этим политическая ответственность“.
Эту записку в конце июля я и передаю Горбачеву из рук в руки на заседании еще старого Верховного Совета РСФСР. На следующий день рано утром звонок: „Здравствуйте, Анатолий Александрович! С вами говорит помощник Чебрикова…“ Выясняется, что его шеф хочет со мной переговорить и может прямо сейчас взять трубку.
Мы не знакомы, поэтому Чебриков сначала представляется, говорит, что рад знакомству и слышал, что комиссия хочет с ним встретиться, и он готов… Тут же договариваемся, что он приедет в комиссию через три часа, к одиннадцати.
Вешаю трубку, но через пятнадцать минут вновь звонок. На этот раз в трубке голос самого Лигачева. Тот же, как под копирку, обмен любезностями. Предлагаю прийти к двум или лучше даже к половине третьего. Почему не раньше? Потому что Чебрикову назначено к одиннадцати, а разговор, по-видимому, будет долгим. В трубке почти минутная пауза. Видимо, мой собеседник не был готов к тому, что разговор с депутатской комиссией может быть таким обстоятельным. Но что делать? Он соглашается и на половину третьего. Кстати, в тот день ему придется еще немного и подождать; с Чебриковым комиссия беседовала даже дольше, чем я предполагал. И с тем, и с другим разговор длился более трех часов.
Впрочем, столь длинными диалоги Чебрикова и Лигачева с нашей комиссией оказались не по нашей вине. Оба то давали не вполне четкие ответы, то много и подробно рассуждали на общеполитические темы и предпочитали уходить от острых вопросов.
Лигачев говорил, что 7 апреля он провел в ЦК обычную деловую встречу, „просто обмен мнениями“, что протоколов не велось, что ежели обо всех подобных совещаниях сообщать в прессе, то в газетах не хватит бумаги. Наконец, что непосредственно после совещания он уехал в отпуск и о дальнейшем узнал из газет.
Здесь, пожалуй, уместно вспомнить знаменитое восклицание П.Н. Милюкова в Думе: „Что это — измена или хуже — глупость?“
Из того разговора в память врезались две фразы Егора Кузьмина: „Я уверен, что у нас будет однопартийная система“ и „Мы в конце концов придем к тому, что где-то единицы, десятки — а их не больше — надо непременно изолировать, для того чтобы создать спокойную, нормальную жизнь для людей“ (цитирую по стенограмме. —
Врезалась в память и сказанная вскользь фраза Чебрикова: „Мы дали определенную силу, с тем чтобы она могла помочь на месте решить, что делать“.
