„…Подавляющее большинство членов партийного актива города, большинство народных депутатов Грузии были участниками собрания партийного актива города в 12 часов 8 апреля. Партактив поддержал решение бюро о том, что обстановка становится чрезвычайно взрывоопасной, непредсказуемой по своим последствиям. Все меры воздействия и обращения к благоразумию исчерпаны, осталась крайняя мера — применить силу. Но когда применяются крайние меры, последствия могут быть самые тяжелые“.
Итак, читатель может сам сравнить текст стенограммы с текстом выступления Родионова. Может быть, и не случайно министр сначала запамятовал о телефонном разговоре со своим генералом 8 апреля? А когда вспомнил, то утверждал, что на активе „принято такое-то (!) решение. Но разговора о том, что они будут очищать площадь, не было. Об этом, видимо, было принято решение позднее“. О каком же решении докладывал генерал в Москву, если после партактива ему было ясно, что „осталась крайняя мера — применить силу“? И можно ли верить в наивность генерала, если уже днем 8 апреля он полагал, что „последствия могут быть самые тяжелые“? Сейчас, когда прошло почти два года, когда на съезде Российской компартии другой генерал-полковник обрушился с трибуны на Горбачева и всю перестройку, при этом обильно цитируя шовинистическое и милитаристское письмо Родионова (незадолго до того разосланное им по всей стране), у меня остается мало сомнений в том, что Родионов был игрушкой и исполнителем в руках тех сил, которые с самого начала поставили своей целью дискредитировать событиями в Тбилиси перестройку. Недаром же Родионов на Съезде бросил в лицо всему народу Грузии: Это — грузинский вариант перестройки и плюрализма мнений“. В этой фразе — неприятие и перестройки, и плюрализма.
Генерал будет переведен в Москву и возглавит Академию Генерального штаба. Признанный виновным решением II Съезда народных депутатов, Родионов ответственности за содеянное избежит.
Первым же результатом нашей работы, как мне представляется, была скоропалительная отставка секретаря ЦК, члена Политбюро и председателя Комиссии по вопросам правовой политики ЦК КПСС В.М. Чебрикова. Дело в том, что первое совещание в ЦК, на котором 7 апреля было принято решение о направлении войск в Грузию, проводил Лигачев. А Чебриков вел второе совещание, уже на следующий день.
Для меня эта отставка была вполне неожиданной (если учесть и позиции, и реальный вес Чебрикова в тогдашнем Политбюро). Отставка эта оказалась не только скоропалительной, но и на удивление тихой: ни печать, ни народные депутаты ее никак не комментировали. И, насколько мне известно, других причин провожать на пенсию этого очень сильного человека не было. Уход с политической арены Егора Кузьмича Лигачева последует лишь через год, летом 1990-го. Это произойдет на XXVIII съезде КПСС, когда делегаты голосованием поставят точку и в нашей с ним политической дискуссии. Начнется она еще летом 1989-го на заседании тбилисской комиссии, а закончится у микрофона партсъезда, когда мне дадут время публично уличить Егора Кузьмича во лжи.
Но это еще через год. А сейчас мы возвращаемся из Тбилиси в Москву, и мне не дает покоя фраза из шифрограммы, опущенная на I Съезде народных депутатов. Что за ней? Случайность? Умысел?
Из стенограммы заседания комиссии:
