Пожалуй, точнее не сформулируешь идею той коллективной безответственности, которая на языке партийных функционеров называется „коллегиальностью принятия решений“. Так рождается пресловутая „коллективная мысль“, коллективное, роевое мышление Системы, больше уже напоминающее животные инстинкты. И я не исключаю, что тбилисская трагедия — результат именно такого, бессознательного инстинкта самосохранения Системы. Накануне своего политического краха, но уже после того как тоталитаризм потерпел поражение на выборах народных депутатов, судорога событий 9 апреля была предопределена. Расчетливо (хотя допускаю, что и несознательно!) Система попыталась спровоцировать такое обострение событий, которое могло бы привести к сворачиванью перестройки (тогда еще не прошедшей этапа простой либерализации режима) и, главное, к смене лидера или, по крайней мере, к отрыву его от народных масс. Как показали дальнейшие события, Горбачев сумел усидеть в седле, но едва заметная трещина недоверия между ним и широким фронтом демократии все же была намечена.
„Коллективная ответственность“ при отсутствии ответственности персональной давала тот механизм, при котором можно было обойтись и без прямого заговора, без прямого, хлопотного и опасного в своей реализации, дворцового переворота. В этой связи нельзя не вспомнить об одном удивительном совпадении: пресловутый Указ об усилении ответственности за антигосударственные действия с его статьей 11 (которая, кстати, будет отменена I Съездом) появился 8 апреля 1989 года. Совпадение, дающее повод для размышлений!
Хочу обратить внимание на целый ряд фактов, которые и сегодня нельзя однозначно интерпретировать.
Генерал Родионов показал комиссии, что второй секретарь грузинского ЦК Борис Никольский еще 6 апреля требовал от него восемь тысяч солдат для наведения порядка в Тбилиси. Никольский это отрицает.
Из стенограммы. Генерал Самсонов, начальник штаба Закавказского военного округа:
„6 апреля примерно в 18.30 мне позвонил Никольский с просьбой выделить войска для наведения порядка. Я ответил, что округ не может этого сделать…
Затем примерно через 30–40 минут товарищ Никольский опять позвонил, сказал, что не может связаться с командующим округа. Я доложил, что у меня была связь с командующим и тот поддержал меня в том, что войска для наведения порядка выделять не надо. Одновременно я сказал, что без команды ничего делать не буду. Никольский ответил, что команда будет, и минут через двадцать, примерно в 20.00, позвонил Язов, спросил об обстановке, и товарищ Язов сказал связаться и держать связь с руководством республики, но без его команды войска не выделять. Товарищ Никольский позвонил в третий раз примерно в 20.30 и спросил, получил ли я команду“.
Перед нашей комиссией Никольский назвал эти показания „неточными“. Сказал, что никто Язову не звонил. Но вспомнил, что „такой разговор с Родионовым был. С Самсоновым действительно был разговор… И силы просили для того, чтобы прикрыть ЦК и Совет Министров“.
Виктор Чебриков:
„Один раз ко мне приходил Никольский… Тоже приходил[2]: почему ЦК не поддерживает нас в репрессивных мерах? Я сказал ему, что ЦК никогда не поддержит вас в репрессивных мерах. Сейчас другая обстановка“.
Однако напомню, что Егор Лигачев даже после тбилисской трагедии был уверен в необходимости именно репрессивных мер. Впрочем, какую-либо связь и переговоры с Никольским Егор Кузьмич решительно отрицал.
В ряде объяснений членов бюро ЦК КП Грузии говорится, что демонстрация военной техники на улицах Тбилиси 8 апреля — идея того же Никольского. Хотя сам он и назвал такие утверждения „лукавостью“. Мол, он не обладал властью, чтобы принимать столь ответственные решения.
(Заметил ли читатель, как произошла подмена? Речь ведь об идее, а не о самом принятии решения! Другое дело, что решение и впрямь было принято не самим Никольским!)
