Громкую известность далеко за пределами Ленинграда позднее приобретут два уголовных дела — двадцатилетней Татьяны Рамм и ее отца, экономиста Владимира Рамма, который был одним из соперников Гидаспова на выборах, но в конечном счете так и не был зарегистрирован в качестве кандидата. Петроградский районный суд сначала приговорил к году исправительных работ Татьяну Владимировну. За то, что на окружном собрании по выдвижению ее отца она — хрупкая и весьма религиозная девушка — якобы избила пятерых дружинников, не пропускавших ее в зал. А когда Владимир Рамм вступился за честь дочери, по инициативе заведующего идеологическим отделом Петроградского райкома обвинение было сфабриковано и против отца.
Однако все это — позже. А тогда, летом 1989-го, мы еще жили иллюзиями: может быть, Гидаспову удастся освежить застойный воздух в коридорах Смольного, изгнать из „штаба революции“ романовские кадры и перестроить саму жизнь Ленинградской партийной организации, уже прослывшей в стране оплотом консерватизма.
Я мало знал Юрия Соловьева. Но он не производил впечатления законченного сталиниста. В нем не было романовской жесткости и надменности. Его скорее можно было назвать просто чиновником — осторожным, а иногда даже добродушным. После ленинградских событий ноября 1989 года мы еще пожалеем о временах Юрия Филипповича. И не потому ли, что это будет высказано вслух, причем многими? А в феврале 1990 года ведущий телепрограммы „600 секунд“ расскажет о том, как пенсионер Соловьев приобрел в комиссионном магазине подержанный „мерседес“. И бывшие товарищи по обкому исключат своего бывшего лидера и благодетеля из партии. За что? За покупку машины, которая была предложена Соловьеву по звонку из магазина (если не из того же обкома). Правда, потом в рядах КПСС Соловьева восстановят. Разумеется, без всякого извинения. А Гидаспов станет вполне серьезно утверждать, что не было и самого исключения.
Плох был не Соловьев. Плоха была Система.
Когда разразился скандал с „мерседесом“, журналист Георгий Урушадзе взял телеинтервью у Юрия Филипповича и во время передачи попросил его прочитать стихи уже покойного Юлия Даниэля. Соловьев читал по бумажке, голос его дрожал:
Это интервью, взятое семнадцатилетним журналистом у добровольно ушедшего в отставку первого секретаря (случай редчайший!), у человека, которого растоптали его же товарищи, произведет на город неизгладимое впечатление. Равно как и стихи политического узника, прочитанные с телеэкрана одним из тех, кем была персонифицирована власть Системы.
Повторю: у Соловьева не было ни стальной холодности в глазах, ни надменной силы Григория Романова. Он и не старался изобразить эти, не присущие ему качества всесильного временщика, генерал-губернатора и хозяина Ленинграда. Гидаспову не удалось приобрести повадку партийного босса, но вскоре после назначения он попытался играть роль „сильной руки“. Играть не слишком умело: то, что у Романова было в крови, не дается одним только обладанием партийным креслом.
Беда Соловьева, что он стал опираться на сформированный еще Романовым партийный аппарат: ничего своего Юрий Филиппович в Смольный не принес, ничего и не пытался перестроить. Сказали ему „придворные“ социологи, что на выборах народных депутатов СССР он наберет около 70 процентов, он и пошел к собственному, столь поразившему его самого поражению. И после поражения Соловьев даже не пытался бороться за власть: сразу же написал на имя Горбачева заявление об отставке, а на свое место предложил единственного из хорошо известных ему народных депутатов — Бориса Гидаспова. В таком предложении тоже была логика: если все ленинградские аппаратчики на выборах провалились, надо менять тактику и призывать ближайшего из неаппаратчиков.
Случай почти классический. Так действуют политические партии и режимы, оказывающиеся на грани физического банкротства. Вспомним кризис Веймарской республики и приход к власти Гитлера. Это урок истории, урок, нами постоянно забываемый: если режим на грани краха, он попытается спасти себя при помощи „сильной личности“, а эта личность, как правило, и оказывается его окончательным могильщиком.
Итак, практически, ко всеобщей радости, Гидаспов стал первым секретарем обкома. Радость понятна: волей-неволей Соловьев олицетворял собой всю застойную пирамиду власти, весь комплекс партийного монополизма в городе. С ним народ ассоциировал и поддержку Нины Андреевой, и создание реакционного Объединенного фронта трудящихся, и предложение о выборах народных депутатов по производственным округам (к счастью, вовремя похороненное демократической общественностью).
