– Очень малыми, – закивала Лёлька, вспомнила вдруг что-то – и сдалась. Эмоции, сдерживаемые последние десять минут, вырвались наружу, и она уткнулась в плечо Ярки, всхлипывая и икая:
– Ода… Т-таракану… Ярь… ты помнишь? Рондо… К-каракурту… Драма… М-мухомору… Джига… Б-бегемоту… Акоту Нарзану!..
– Кто эти почтенные люди, Ори-сан, и откуда вам они известны? – Чаёку удивленно приподняла брови и так и не смогла понять, отчего Яри-сан спустя мгновение присоединился к сестре.
Час спустя, умытые, причесанные, пообеданные и наряженные княжичи в сопровождении своей опекунши спустились по неширокой винтовой лестнице к основанию башни. Прямо и налево тяжелые негостеприимные двери закрывали от любопытных глаз, наверное, что-то интересное. Направо дверь оказалась более сговорчивой. Чаёку сделала пасс руками, будто раздвигала штору, и створка, сколоченная из широких бурых досок, обитых полосами железа, распахнулась легко, как бумажная. Ветер тот час же швырнул им в лица птичий гомон, замешанный на мириадах бело-розовых лепестков, солнце ослепило привыкшие к полумраку глаза – и дети остановились, вдыхая свободу полной грудью, жмурясь и улыбаясь.
– Куда бы вы хотели сходить? – Чаёку прервала их блаженство – или вознесла на новую высь.
– Везде! – Лёлька обвела открывающиеся перед ней просторы широким жестом колонизатора.
– Расскажите нам лучше, пожалуйста, где мы вообще находимся, – более осторожно проговорил Ярослав.
– Мы сейчас в святая святых Маяхаты – столицы Вамаяси, в Запретном городе, – девушка повела лукоморцев по широкой извилистой дорожке из белого песка.
– А что в нем запретного? А нас не выгонят? А разве в городе растут такие сады? Это ж целый яблонево-грушевый лес! Чтобы не сказать, тайга! – дотошно уточнил Ярик, обозревая окрестности, заросшие – и заваленные – старыми плодовыми деревьями.
– И сливовый. И вишневый. И хурмовый, – с улыбкой ответила девушка, оправила пышный розовый бант оби, перехватывавший грудь и поясницу, и пригласила подопечных следовать за собой. – И нет, нас не выгонят, потому что мы здесь живем. А сады в Вамаяси всегда такие.
– Почему?
– Потому что это красиво.
Ивановичи переглянулись.
– Нет, конечно, пока всё цветет – красота, но ведь яблони и прочие вишни вечно цвести не могут, – с сомнением проговорила Лёка.
– А когда покрывало лепестков будет окончательно сорвано ветром, то под ним обнаружится не юное девичье личико, а кислая гримаса старухи, – меланхолично добавил Ярик, глядя на небо и не чувствуя на себе ошарашенного взглядах двух пар девичьих глаз.
– А вы точно не пробовали писать стихи, Яри-сан? – первой прервала затянувшееся молчание Чаёку.
Яри-сан покраснел и вызывающе зыркнул на сестру: только скажи чего-нибудь! Зареву! Но Лёка, на удивление ему – и себе – промолчала.
– Ну пробовал… – признался тогда мальчик. – Только ничего не получалось. Рифма плохо подбирается. Дионисий говорит, что словарный запас у меня еще маленький, поэтому. Да ну их, эти стихи! Давайте лучше на красоту смотреть!
– Что может быть красивого в поваленных деревьях и траве по колено между ними! – пренебрежительно хмыкнула княжна.
– У нас свои понятия о красоте, – мягко возразила дайёнкю. – Вы когда-нибудь слышали о саби, ваби, сибуй и югэн?
– Это еще какие-нибудь Вечные?
– Нет. Это наши мерила красивого. Вамаясьская красота – это красота естественного. Всё, что неестественно, не может быть красивым. Возьмем, например, этот сад. В нем растут молодые и старые сакуры, и чем старше дерево, тем больше событий и лет отражается на его коре, тем причудливее изгибаются его ветки, тем больше оно похоже на такое дерево, какое встает в нашем воображении при слове "сакура". И оно уже не просто кусок древесины, оно – часть истории этого сада, этого города, нас, людей, которые ежедневно ходят мимо него, любуются его цветами, рвут его плоды, гладят его кору, вслушиваясь в трели соловья в его ветвях… Это – саби. А время подчеркивает и усиливает сущность этой сакуры. Если вы понимаете, о чем я.
– Нет, – ответила Лёлька.
– Да, – решил Ярослав и спросил: – А что такое васаби?
– Васаби – это хрен, – с улыбкой ответила Чаёку. – А ваби… Я читала, что в Забугорье садовники расставляют по саду лепные скамейки, фонтаны, фонари, десятки ненужных беседок, мостят дорожки, вырубая всё, что попадается на их пути, и засеивают края вокруг дорожек травой… как будто она сама не росла там, пока ее не вытоптали те, кто строит фонтаны и прокладывает дорожки. А потом сажают деревья на месте вырубленных – по плану. И сад становится… скучным. Ненастоящим. Его лишают естественности. Наш же растет, как природа этого хочет. Это – ваби.
– В вашем удобней в прятки играть, – с видом эксперта признала княжна, и Чаёку продолжила:
– А еще я читала, что в Забугорье в садах стригут деревья и кусты, и даже придают неприсущие им формы – кубов, шатров, зверей… Но дерево рождено быть деревом, а не кубом и не лошадью. Если вы привяжете к лошади ветки и сучья, чтобы она была похожа на дерево, это будет красиво?
– Это будет нелепо, – приговорила княжна.
