Узнав, что Кабир брахман, их пригласил к себе староста деревни. Глиняный пол его просторной хижины был застелен циновками, вдоль стен стояли сундуки с добром, много было посуды на полках и даже лакированный низкий столик, за которым обедали, — несомненный признак состоятельности. Когда поужинали, хозяин не велел жене убирать со стола, объяснив, что скоро должны появиться отшельники. Прошло немного времени, и в открытом окне показалась тёмная фигура обнажённого человека с жалкой тряпицей вокруг бёдер. Человек протянул чашку и бесстрастно произнёс:
— «Знай, так велят Веды... Когда дым перестанет подниматься из труб, когда пестики в ступах замолкнут, и уголья потухнут, и народ кончит свою еду... тогда приходит отшельник за своим подаянием».
Хозяин дал знак жене, и пока та укладывала в подставляемые чашки шешни — рисовые лепёшки, политые приправой, — старости речитативом говорил отшельникам, один за другим подходившим к окну:
— «Да не желает он умереть, да не желает он жить; пусть не скорбит он, когда ничего не получит, пусть не радуется, когда получает, и пусть ему будет безразлична пища, которую он получает...»
В каждую протянутую чашку жена старосты клала по одной небольшой лепёшке. Бесстрастный и молчаливый пустынник пропадал в темноте.
Когда подаяния были розданы, старости облегчённо вздохнул, оправдываясь, сказал, что отшельников, живущих в роще за околицей, больше полутора десятков, а многие жители деревни бедны.
— С сегодняшнего дня нам придётся кормить ещё и трёх певцов. Они прибыли утром и будут читать нам «Махабхарату» и «Ригведу»[150]. А это продлится много дней, — добавил он.
Узнав о певцах, Кабир изъявил желание их послушать. Староста отправился вместе с ними. Они прошли мимо пруда, расположенного в центре деревни. Здесь росло священное дерево — толстая смоковница, возле него стоял каменный алтарь, где жители совершали жертвоприношения. Уже спала дневная жара, повеяло свежестью наступивших сумерек. Людей на улицах не было. Лишь одинокий мужчина-прачка на берегу ручья стирал бельё. Миновав бедные кварталы земледельцев и горшечников, они вошли в квартал ювелиров. И здесь из большой хижины, освежённой несколькими масляными светильниками, до слуха Хоробрита донеслось:
Голос первого певца сменил голос второго, не менее звонкий и отчётливый.
— «Ригведа», — благоговейно прошептал Кабир, вслушиваясь в торжественно-мелодичное звучание гимна, и, закрыв глаза, блаженно повторил:
— Какой великий смысл вложен в эти слова, Афанасий! Какие мучительные раздумья скрыты в них! Какая благодатная пища для пытливого ума! — восторгался Кабир, с раннего детства, как и многие индусы, заучивавший «Махабхарату» наизусть, а в ней, по словам старосты больше двухсот тысяч стихов.
За низкой оградой во дворе жилища ювелира слышалось тяжёлое дыхание множества людей. Здесь собралась почти вся деревня. Люди будут слушать до утра. А утром выйдут на свои поля, чтобы вечером опять собраться. И так в продолжение нескольких месяцев. И всё это время деревня обязана кормить певцов бесплатно. Вот как велика жажда познания у простых людей.
Утром странники вновь отправились в путь. Могучие деревья смыкали кроны высоко над головой. В пёстрой тени над дорогой пролетали стайки разноцветных попугаев. Обезьяны, галдя, бросались в путников сорванными плодами. Кабир не обращал на них внимания, лишь как-то заметил, что у обезьян есть свой предводитель, имя которому Хануман.
— Говорят, он объявил войну людям и недавно с обезьяньим войском напал на несколько деревень и изгнал из них жителей.
