Словно в ответ на эти мысли, в дверь всунулась голова Добрыми. Нагнувшись, чтобы не ушибиться о притолоку, сдерживая голос, телохранитель пророкотал, что прибыли бояре малого совета Патрикеев и Захарьин.
— Впустить, государь?
— Пусть подождут. Позови-ка сначала Никиту Беклемишева.
Голова рынды исчезла. В сенях Добрыня громыхнул таким басом, что скляницы в окнах зазвенели:
— Никитку Беклемишева пред светлы государевы очи-и!
Патрикеев и Захарьин — книгочеи и законники. Недавно Патрикеев похвалился, что раздобыл книгу древнего философа Платона «Государство». Отдал за неё пяток добрых ордынских скакунов. Ивану некогда читать многоумные книги, по этой причине он и в греческой молви не силён. Малая собственная начитанность будила в нём подозрительность и зависть к книжникам. Зачем тщатся быть умнее государя? Пусть-ка вот в сенях потолкутся книгочеи. Но тут же Иван подумал: Ванятку сей премудрости следует обучить. Сыну после него править. Ему знания понадобятся. Вдруг и на самом деле наступят времена, когда обычаи на законы придётся менять. Да вот беда, нет в Москве добрых переводчиков с греческого. Иван наказывал Холмскому, чтобы сведущего привёз грека. Привезёт ли?
Прибежал запыхавшийся дородный Никита Беклемишев. Согнулся в поясном поклоне, грузно сгибая чресла, шея кровью налилась.
— Эк тебя от обильных яств разнесло, впору засупонивать! — пошутил Иван.
Беклемишев отдышался, вытер горлатной шапкой раскрасневшееся потное лицо.
— Сыту, государь, от твоего сбережения пьём.
— Добра, стать, сыта?
— Добра, милостивец, ох добра!
— Небось, до сих пор по светёлкам сенных девок мнёшь?
Отшутился и Беклемишев:
— Не похоти, государь, ради, а размножения для! Новых воинов Руси много потребно.
— Смотри, всю мощь на них не трать. А позвал я тебя, Никитка, по службе, дабы ты татарскую молвь не забыл. Езжай-ка ты на посольский двор и выведай у крымского посла Девлет-мурзы, чего от нас Менгли-Гирей хочет. Слыхал, наших купцов в Кафе задержали?
— Слыхал, государь.
— Надобно нам стребовать от кафинского правителя, чтобы рухлядь купцов вернул. А то купцы сильно кручинятся, поруха им великая. Завтра явись-ка с Девлеткой в гостевую палату, Мамырёв выдаст тебе посольскую грамоту. Поедешь в Кафу. Разберись во всём на месте от моего имени. Ежли пригрозить надобно, пригрози. Ступай, да поспеши с отъездом.
— Всё сполню, государь.
Беклемишев вновь поклонился и вышел. После него по переходам вновь раскатился богатырский бас Добрыни:
— Патрикеева и Захарьина к государю-ю!
Следующее утро началось для Ивана с неприятного — со счёта между воеводами Бутурлиным и Одоевским. Явился «искать места» Иван Бутурлин — первый воевода левой руки.
Предстал он перед государем в полной воинской справе. Из-под распашного старинного плаща-корзна виднелся бехтерец, на седой голове шлем с еловцем, на боку сабля с еломанью[127]. Взгляд у воеводы мужественный, прямой, могучей фигуре под стать. Веяло от него спокойной удалью и той основательностью, которую Иван особенно ценил у воевод. Такой в бою не растеряется, всегда примет верное решение. Был Бутурлин знаменит тем, что однажды с двумястами ратников в бою под Старой Русой разгромил пятитысячную конную рать новгородцев. И сам в том бою зарубил пятерых ушкуйников, прорвавшихся было к воеводе. Иван дорожил старым воителем, считал его за человека большого ума, а вот, поди ж ты, голос Бутурлина дрожал от обиды, как у малого ребёнка, когда он заговорил:
— Государь, пришёл тебе челом бить. Не вели казнить, вели выслушать.
— Ну, ну, воевода, кого ж мне и слушать, коль не тебя. Реки невозбранно.
— Ведаешь ли, государь, о делах старых слуг твоих? С твоего ли веления Стёпку Одоевского назначили первым воеводой Большого полка? Иль то поруха дьяка Разрядного приказа?
— То моё веление.
— Не забыл ли, государь, обо мне? Стёпка Одоевский отстоит от своего отчича на шесть мест, а я от своего — на пять.
— И то ведают мои дьяки, — посерьёзнел Иван.
— Коль ведают, как же Одоевского назначили первым воеводою, а меня оставили на прежнем? Я верою и правдою служил тебе, отцу твоему... — Старик горестно склонил голову.
