Ещё до Ивана Калиты Русь однажды едва не была собрана — Киевская, — да распалась на удельные княжества. И не походы Батыя были причиной того, что обособившиеся родичи возжелали самостоятельности, а, напротив, непомерная гордыня и взаимные обиды властителей, каждый из которых мечтал стать первым среди равных. А ведь клялись же и обещали один другому: «А кто из русской стороны замыслит разрушить эту любовь, то пусть те из нас, кто принял крещение, получат возмездие от Бога-вседержителя, осуждение на погибель в загробной жизни, а те, которые не крещены, да не имеют помощи от Бога и от Перуна, да не защитятся они собственными щитами, и да погибнут они от мечей своих, от стрел и от иного своего оружия, и да будут рабами во всю свою загробную жизнь». «Если же не соблюдём чего-либо из сказанного раньше, пусть я и те, кто со мною и подо мною, будем прокляты от Бога, в которого веруем, — от Перуна и Волоса, бога скота, и да будем желты, как золото, и пусть посечёт нас собственное оружие»[124].
Дружно клялись и столь же дружно нарушали клятвы. И горевали, повторяя самими же выдуманные пословицы. «Беды, аки в Родне»[125], «Мёртвые сраму не имут», «Мир стоит до рати, а рать до миру», «Един камень, а много горнцев избивает», «Аще волк овця ввадит, то выносит всё стадо, аще не убиют его», «Безумных не орют, ни сеют, сами ся рожают» — все пословицы возникли в Киевской Руси. Не от хорошей жизни.
Но это была юность народа, пренебрегающая заёмным опытом, воинственная, нуждающаяся больше в воинах, чем в пахарях, а в мудрецах меньше, чем в героях.
И что удивительно. Чтобы прийти к святости, нужно осознать вред греха. То есть потребность в первой есть желание избежать второго. А это означает, что грех появился раньше. ВОЗМОЖНО, ДАЖЕ РАНЬШЕ СЛОВА. И на самом деле. Как проникнуться его вредоносностью, если он не пережит, если не оставил в душе ядовитого разрушительного осадка? Только осознав смрад греха, появляется желание очищения, иначе сказать — действия. А слово — это прежде всего действие.
Бросим изучающий взгляд на груду событий, именуемую Историей, и найдём в ней то общее, что пережили народы Земли — от инков на дальнем западе до не менее далёкой Японии на востоке, от норманнов на севере до арабов на юге, — все они пережили период разъединения.
И Русь не исключение. В качании маятника заложена готовность движения вспять. Величие обратного движения Руси в том, что, объединяясь, она неминуемо должна была вобрать в себя не один народ, а множество. Насколько велик был размах, настолько велика и миссия.
Осознавал ли в полной мере великий князь Иван, названный по очерёдности Третий, что он творил, используя для собирания Руси все возможные средства — от подкупа, улещивания, переманивания, угроз до походов и женитьбы на византийской принцессе Софье Палеолог? Скорее всего, нет, ибо величием цели можно проникнуться лишь на удалении от неё. А Иван спешил, одна за другой вставали перед ним задачи малые, которые уже потомки слили в одну громадную — СОБРАНИЕ ЗЕМЛИ РУССКОЙ.
В отсутствие Хоробрита произошли большие события. Иван готовил рать для похода на Казань. Вернулся из Шемахи Василий Папин, привёз письмо от Фаррух-Ясара и Узуна Хасана, в котором обговаривались условия договора. Читали письмо и на боярской думе, нарочно собранной для этого, и на малом совете, читали и радовались: государи начали признавать Русь! А там и Венеция, и Генуя, и Германия, и другие страны соблаговолят признать равными себе северную державу, а то и помощи попросить. Сообщение Василия Панина о преследовании отрядом татар Хоробрита встревожило государя, и он велел князю Семёну подумать, как помочь проведчику.
Князь Семён увёл к себе дьяка-посла и учинил строгий допрос. Напугало Папина то, что начальник Тайного приказа посадил за соседний стол борзого писца и велел записывать все вопросы и ответы, благодаря чему они дошли до потомков.
Князь Семён, по-бычьи угнув голову и сопя, спросил:
— Где твой племянник?
— Пропал, князюшко. Сам не ведаю, куда делся.
— Не ведаешь?
Василий Папин побледнел и опустил голову. Писец удивлённо глянул на кудрявого посла, почуяв что-то неладное, но тут же спохватился и записал последний вопрос Ряполовского.
— Ходил к Касиму?
— Ходил, князюшко. Сказал, как и было велено, что посол ширваншаха Хасан-бек везёт много кречетов, мол, государь Руси просит пропустить оба судна без задержки.
— Ну?
— Касим сказал: добро, — упавшим голосом произнёс посол.
— Почему же Касим со всей ратью кинулся грабить судно, где был Хоробрит?
— Не ведаю, князе, — прошептал Папин.
Семён Ряполовский встал за столом, навис над послом медведем, с затаённой угрозой рыкнул:
— Скрываешь татя! Родную кровь жалко, ась?
— Помилуй, батюшка, тридцать лет верой и правдой государю служу! Покоя не знаю, отдыха лишён, только бы порадеть на службе... — сбивчиво заговорил посол, ещё больше бледнея. — Митька в Астрахани сбежал. Богом клянусь, отказался я от него! Вот тебе святой крест! — Василий судорожно перекрестился дрожащей рукой.
— Он выдал Хоробрита?
