Матильда опустила ладонь на усыпальницу короля Генриха в алтаре Редингского аббатства. Черты ее лица застыли, словно вырезанные из камня. Ей было холодно, сводило желудок от физического голода и умственного перенапряжения. Много раз она сталкивалась со смертью, но соприкосновение с собственной тленностью в образе могилы отца обострило ее восприятие скоротечности жизни. Она должна использовать каждый момент на этой земле, дарованный ей Богом. Когда она виделась с отцом в последний раз, они яростно спорили по поводу замков из ее приданого. Не желая задерживаться на этом воспоминании, Матильда решила подумать о своем детстве. У нее остался смутный образ девочки, бегущей навстречу отцу – большому и очень живому, и он поднял ее на руки и горделиво понес по дворцу, угостил сладостями и подарил серебряные ленты для волос… а потом сказал, что ей нужно уехать далеко-далеко к своему будущему мужу. Матильда попыталась вспомнить о том, каков был отец после ее возвращения из Германии, но острое горе заставило ее направить мысли в иную сторону.
Он нашел свое последнее пристанище там, где хотел, и за упокой его души молятся монахи. Настанет день, когда и она ляжет в могилу, а до тех пор нужно еще многое сделать. Поднявшись с колен, Матильда перекрестилась и покинула церковь. Ее поступь была величественна и решительна. Она не оборачивалась.
Отсюда, от гробницы отца, дорога поведет ее к Лондону и Вестминстеру… и к короне.
В своих покоях в Вестминстерской королевской резиденции рядом с аббатством Матильда готовилась к пиру в честь ее грядущей коронации. Камеристки расчесывали ей волосы, сбрызгивая их душистой водой. В когда-то сияющем темном водопаде ее волос появились жесткие седые пряди. Матильда понимала, что она уже не молодая красавица, а дама, вступающая во вторую половину жизни, на лице которой невзгоды и тяготы оставили свой след неизгладимыми морщинами. Она перестала смотреться в зеркало, чтобы лишний раз не видеть то, что сделало с ней время.
Женщины высушили ее волосы шелковой тканью и туго заплели их, а затем покрыли тонкой белой вуалью, отделанной по краю жемчугом и золотом. Ее платье было из расшитого голубого шелка, а мантия подбита горностаем, как приличествует убранству королевы и императрицы. О, эти атрибуты высшей власти! В висках Матильды билась боль. Приближались очередные регулы, и ее раздражительность достигла предела. Мужчинам неведомо подобное бремя.
Несколько недель назад лондонцы отказались признать ее своей королевой, но передумали, когда Жоффруа де Мандевиль, коннетабль лондонского Тауэра, перешел на сторону Матильды и поддержал ее. С ним пришли в ее лагерь де Вер, граф Оксфорд, и Гилберт, граф Пембрук.
Итак, горожане в конце концов выдавили из себя согласие подчиняться Матильде, но она знала, что среди них велика доля тех, кто с радостью вернул бы на трон Стефана. Они уступили только потому, что у них нет выбора.
Матильду возмущало их пренебрежительное отношение к ней и нежелание платить дань, хотя Стефана они приняли с готовностью, когда умер ее отец, и заплатили ему без колебаний. Она презирала их за это, а поскольку притворство ей было несвойственно, снискать симпатии горожан ей не удавалось. Они даже дали денег жене Стефана, этому маленькому злобному терьеру, чтобы она наняла войско. И теперь это войско мародерствовало в окрестностях Лондона, а его жители ломали руки и винили во всем Матильду, а не собственные деяния и ту женщину, которая действительна была в ответе.
– Не нужно хмуриться, госпожа, – проговорила Ули, – а то появятся новые морщины.
Матильда подавила вспышку гнева. Ее отцу или Стефану никогда бы не сказали ничего подобного. Как будто гладкий лоб – это наивысшая цель. Даже с короной Англии на голове ей предстоит постоянно бороться, чтобы править. Графы и бароны, которые поддерживают ее, принимают решения между собой и советуются друг с другом, а ее мнения не ищут, считая номинальной фигурой. Их грубое мужское братство отторгает ее уже только потому, что она женщина, и с этим ничего не поделаешь. Они считают ее слабой по одной лишь принадлежности к женскому полу, слишком мягкой, чтобы управлять страной; но стоит ей проявить твердость и повести себя сурово, как они тут же начинают винить ее в том, что королева идет против природы. Что бы она ни делала, ее будут порицать и проклинать, и от этого ей хотелось закричать: да будьте вы все тоже прокляты!
