– Я не мог ничего изменить! – воскликнул Вилл. – Когда мы прибыли, монастырь был уже занят! Я разбил лагерь в Фагглстоуне – выслушайте меня, прежде чем бранить, – и сделал пожертвования в пользу лепрозория, а мои люди поставили палатки в поле, за пределами аббатства.
Пытаясь сдержать гнев, Аделиза отвернулась от мужа и стала беспокойно перебирать полотенца. Похоже, он считает, что сделал все правильно.
– Стефан, конечно, виноват в том, что превратил монастырь в казарму, – жестко произнес Вилл, – но не он, а Роберт Глостерский и Майлс Херефорд принесли туда факелы и сожгли аббатство дотла.
– Уилтон сгорел? – Аделиза повернулась к нему; теперь она была в ужасе.
Его лицо болезненно сморщилось.
– Да, отряды Глостера разграбили и подожгли аббатство. Я слышал даже, что они схватили людей, которые нашли пристанище в монастыре.
Аделиза прижала руку к губам и бессильно опустилась на пол.
– Господи, – прошептала она, – этому не будет конца.
Уилтон. Аделиза представила себе алтарь, охваченный огнем. Вспомнила, как бежала от мира после смерти Генриха. Вспомнила монахинь, которые были ее опорой и утешением. Казалось, она слышит тяжелый топот солдатских сапог по двору монастыря и видит, как кружатся в воздухе факелы и опускаются на соломенные крыши строений.
– Что же это такое делается? Что будет с людьми, лишившимися крова? Они не могут спрятаться за надежными стенками замков и в объятиях преданных жен. Как Церковь поможет им, если сама Церковь превратилась в пепел? Совсем не важно, кто именно зажег факелы, супруг мой, важно, чем это обернулось.
Вилл продолжал омовение. Его движения были медленными, и каждое причиняло боль, на плечах словно лежал неподъемный груз. Аделизе показалось, что он пытается смыть с себя не только грязь и пот, налипшие во время сражения и долгой скачки.
– Факелов вы не бросали, но вступили в Божий дом с мечом в руках, – разразилась она гневной тирадой в ответ на его молчание.
– Успокойтесь, жена, – глухо откликнулся он. – Я согласен, то, что случилось в Уилтоне, – ужасный грех. Я не бездушный наемник, я понимаю, в каком бедственном положении оказались люди.
– Успокоиться? Как я могу успокоиться, когда место, которое я считаю домом, стерто с лица земли тем человеком, кому мой муж служит и кого почитает? – Горечь обожгла ей горло. – Что будет со всеми нами, если мы продолжим жечь, истреблять и разрушать? Что останется нашим сыновьям и дочерям, кроме выжженного поля, где нет места духовным ценностям?
– Я сказал, успокойтесь! – прикрикнул на жену Вилл. – Я достаточно изранен и без ваших нападок!
– Как пожелаете, милорд. – Аделиза сорвала накидку с деревянного гвоздя на стене и набросила ее на плечи. – Наслаждайтесь спокойствием! – С этими словами она выскочила из комнаты.
Хлопнув дверью, она уткнулась лицом в ладони и дала волю слезам. Но чувство вины тут же отрезвило ее: слезы не помогут Уилтону. Как будто железная игла вонзилась в сердце Аделизы. Наверное, Матильде было так же больно. Именно с этого все и начиналось: острие проникало все глубже, пока сердце не закаменело и не осталось в нем ничего живого, ни капли радости, чтобы родить улыбку.
Аделиза прошла в церковь и опустилась на колени в святом месте, не оскверненном войной, и стала молиться за монахинь разрушенного аббатства. Теплые цвета алтаря и мягкий свет лампад в полумраке утешили ее. Аделиза перебирала четки и просила Бога укрепить ее и наставить на верный путь.
Она все еще молилась, когда услышала звук мягких шагов. Мгновение спустя подошел Вилл и осенил себя крестом. От него исходил запах травяного настоя, который добавили в воду для купания, спутанные кудрявые волосы были влажными.
Супруги устремили молчаливую мольбу к небу, и воздух наполнился тихим благочестием.
Закончив священнодействие, Вилл поднял голову и взял в руки деревянного коня, которого Уилкин оставил на алтарной ступени. Это было изображение Форсилеза. Вилл его сам вырезал, когда участвовал в походе с войском Стефана несколько лет назад.
– Что это, приношение Богу?
Он использовал игрушку как предлог, чтобы прервать молчание.
– Надеюсь, что да, – ответила жена. – Я учила нашего сына почитать каждую божью тварь и любого человека, какое бы положение он ни занимал. – (Вилл покрутил игрушку в своих больших ладонях.) – Утром Уилкин молился о том, чтобы вы вернулись домой.
Д’Обиньи с усилием поднялся на ноги.
– Что ж, его просьба исполнена. – Свободной рукой он сжал руки жены. – Я старался поступать по чести и сделал все, что мог. Я прекрасно сознаю, что совершал ошибки, но я никогда не действовал из корысти или ради злого умысла.
Аделиза взглянула на него. Пунцовый шрам на щеке, усталое дыхание, глаза умоляют о снисхождении.
– Я нисколько не сомневаюсь ни в вашем благородстве, ни в ваших добрых побуждениях, – ответила она, – но когда я думаю, что сотворили с Уилтоном обе враждующие стороны, я прихожу в отчаяние. Люди поставили свою гордыню выше божеских законов.
Вилл поморщился:
