Хозяйка болот полностью

Я должна закончить с разбором вещей сегодня и убраться отсюда вместе с ними. В квартире я считаю коробки. Еще двадцать впереди. Но я придумала новый способ подстегнуть себя: относиться к вещам как к партиям птичьих шкур, отправленных в Музей естественной истории и нуждающихся в распаковке. Так себе радость – я предпочитаю живых существ, а эти птицы мертвы. Но они обогащают наши знания. Задача, стоящая передо мной, утомительна. Но иногда доставляет неожиданное удовольствие. Как коробка, которую я только что открыла, а там лежала одна из поделок Фила в детском саду: кружочки цветной бумаги и плотная желтая страница с краями, обрезанными в виде бахромы. «Я люблю тебя мама от Филиппа».

Он всегда был таким открытым мальчиком, чутко ловил настроение других. Всякий раз, когда я входила в комнату, брат широко улыбался и хлопал по полу, или по дивану, или по сиденью, чтобы я пристроилась рядом. Ситуация изменилась, когда я уехала учиться в колледж. Уходя от брата, я вырвала часть себя и все же была так рада убежать от неодобрения матери. В мои приезды он сначала дулся, потом вроде становилось по-старому, а затем Фил опять замыкался. Но эта картинка из прошлого, когда брат не стремился скрыть свои чувства. Откладываю ее для памятного альбома Тэмми.

Тэмми. Я не могу поверить, что она знает. «Эти слухи ходят уже много лет».

Под картиной Фила – коробка с бельем. Поднимаю крышку, вдыхаю лепестки роз и пыль, аромат старого дома бабушки Лорны. Внутри перчатки – длинные, короткие, вышитые.

«Я велела ей засунуть ее мнение подальше».

Еще в двух круглых коробках лежат шляпы шестидесятых годов: тонкие проволочные каркасы, покрытые бархатом и шелковыми листьями, темно-синий колпак с сеткой. Рут сохранила эти артефакты своей матери, которую избегала, так же как кривилась от папиных детективов, но сберегла все до единого.

«Ты думаешь, что сможешь защитить своего брата от правды, какой бы она ни была, о вашем отце?»

Я отношу шляпы к зеркалу в ванной, выпрямляю спину и властно поднимаю подбородок, примеряя их. Хизер не знала свою прабабушку, но, если заберет уборы для карнавалов, вдруг сложится какое-то впечатление.

Бабушка Лорна могла быть надменной. Она устраивала обед своим подругам, которые носили чулки и туфли на низких каблуках и обсуждали политику и выращивание роз. В те дни она часто приглашала меня в Талли помочь. Дамы ворковали, пока я ставила им салаты или наливала в чашки из серебряного самовара.

Они сидели и разговаривали, а я извинялась, шла в солярий и брала с тумбочки журнал. «Смитсоновский» – гласило название. Внизу первой страницы стояла подпись: «С. Диллон Рипли».

Вверху был рисунок – здание с круглыми бойницами и надписью: «Вид из замка». Мистер Рипли писал о том, как рано утром отправился на водохранилище Тидал Бейсин посмотреть на птиц, и я представляла, как сама сижу в высоких сорняках на рыхлой почве и слушаю стрекотание знакомых мне птиц. Я прочитала его колонку, а затем пролистала весь журнал, задерживаясь на каждой фотографии.

После того как дамы ушли, а бабушка Лорна отдохнула, она отвела меня в библиотеку университета и сказала: «Возьми любую книгу, какую хочешь».

– А журнал можно? – спросила я.

Она подняла глаза к потолку.

Я уточнила, какой именно журнал. Тут бабушка резко сменила тон и посадила меня за столиком в отделе периодических изданий. Пока она оценивала работы по курсу греческой и римской мифологии, я просматривала старые выпуски журнала Смитсоновского института, переплетенные вместе в тяжелых красных обложках. Я узнала о животных, драгоценных камнях и людях, живущих в джунглях. Но что вызвало у меня мурашки по шее, так это рассказ о художниках, которые работали в музее и целыми днями ничего не делали, кроме как рисовали птиц.

После библиотеки я помогла бабушке Лорне убраться в солярии.

– Бабушка, как моя мама познакомилась с моим папой? – спросила я.

Обычно при упоминании отца она поднимала одну бровь и цедила: «А, этот?»

Но в тот день бабушка перестала взбивать диванную подушку и уставилась вдаль. Она говорила так, будто хотела перемотать прошлое назад.