Строительство было предпринято незамедлительно. Хидэёси каждый день мотался в Фусими из Киото, дабы лично понаблюдать за продвижением работ. На Новый год он нашёл время заглянуть в Осаку и повидаться с сыном, но в дальнейшем ему приходилось довольствоваться лишь посланиями, в которых беспокойный отец забрасывал Тятю вопросами о здоровье Хирохи, интересовался, весело ли малыш проводит свои дни, обещал, что очень скоро приедет и расцелует любимого сыночка, и требовал, чтобы в его отсутствие Хирохи никому не разрешал себя целовать. Теперь все нежные словечки, которые некогда были выдуманы им для Тяти, предназначались исключительно двухгодовалому наследнику.
Завершение строительства замка Фусими в третьем месяце 3-го года Бунроку стало началом конца для замка Ёдо — его снесли. Тятя получила приказ немедленно перебраться вместе с сыном в Фусими — Хидэёси хотел, чтобы Хирохи и его мать первыми разместились в этом великолепном замке. Однако мальчик был ещё слишком мал для путешествий, и переезд сначала перенесли на четвёртый месяц — пору цветения сакуры, — а затем и вовсе отложили на неопределённый срок. Памятуя о том, что Цурумацу покинул изменчивый мир, не дожив и до трёх лет, тайко решил оставить второго сына в Осаке, пока он не минует этот роковой возраст.
Таким образом Тятя всецело посвятила себя воспитанию наследника в Осакском замке. Это стало её единственной заботой и величайшей отрадой. Рождение Хирохи совпало по времени с одним из самых решительных этапов карьеры Хидэёси, и он, даже не дождавшись окончания работ по внутренней отделке Фусими, перенёс свою резиденцию в этот новый замок, откуда в любой момент можно было быстро добраться и до Осаки, и до Киото, а также руководить военными действиями в Чосоне. На Тятю времени у него совсем не оставалось — приезжая в Осаку, тайко со всех ног бежал к своему обожаемому чаду и, удостоверившись, что мальчик здоров и весел, спешно возвращался к бесчисленным государственным делам.
Побеседовать с глазу на глаз с Тятей Хидэёси давно уже не удавалось, но он продолжал засыпать её письмами, в которых неизменно вопрошал о самочувствии сына и давал множество полезных советов, в том числе настаивал на том, чтобы она кормила Хирохи грудью. Хидэёси твердил об этом в каждом письме, настолько он был уверен в пользе молочного вскармливания для здоровья ребёнка. Тятино здоровье его совершенно не волновало — он интересовался только состоянием её груди и качеством молока, а также рекомендовал хорошенько питаться ради Хирохи. Отныне Тятя существовала в глазах тайко лишь как кормилица его сына.
Молодую мать, впрочем, такое положение вещей ничуть не удручало. Чувствовала она себя превосходно. Хидэёси напрасно беспокоился о том, хватает ли у неё молока для сына, — за время кормления она набрала вес, грудь налилась, да так, что её владелице порой приходилось переживать из-за своей фигуры. После рождения Цурумацу Тятя совсем исхудала, но на этот раз всё было по-другому: формы её изрядно округлились, кожа приобрела молочную влажную белизну, при каждом шаге отяжелевшая грудь величественно колыхалась, а во время кормления Хирохи нужно было обеими руками придерживать два огромных, набухших молоком шара. Тятя с неописуемым удовлетворением чувствовала, как молоко, этот источник жизни, перетекает из её тела в тельце ребёнка. Об отце мальчика она и не вспоминала. Теперь ей казалось, что Хидэёси имеет весьма отдалённое отношение и к ней, и к её младенцу. Даже память о пережитых бедах потускнела и претерпела чудесные превращения: череда несчастий, через которые она прошла в ранней молодости, стала для неё лестницей, где каждая ступенька вела к рождению сына.
В общем, и для Тяти, и для Хидэёси этот ребёнок стал смыслом жизни, всё остальное перестало для них существовать. Тятя не держала зла на тайко, который открыто ею пренебрегал, даже не обижалась ничуть — ведь отныне верховный правитель Японии был в её глазах всего лишь преданным слугой Хирохи, и никем более.
В Чосоне армия Хидэёси сражалась с ханьскими[96] войсками, отряженными царством Мин на выручку соседям. Победы следовали за поражениями, два воинства изматывали друг друга в бесконечной борьбе. О мирных переговорах Тятя впервые услышала на последних месяцах беременности, тем знойным летом. Заключённое перемирие вынудило самураев Юкинаги Кониси, оккупировавших Хансон, отступить; вслед за ним и остальные японские военачальники отошли на юг, к Пусану, и встали лагерем в окрестных землях. Чуть позже стало известно, что Кониси прибыл в Хидзэн вместе с посланниками династии Мин.
К середине девятого месяца, в ту пору, когда Тятя едва оправилась от родов, развитие событий ускорилось. Хидэёси принял эмиссаров китайского императора у себя в Фусими, но, сочтя оскорбительными некоторые обороты послания правительства Мин, выгнал их из дворца и отдал приказ о новой военной экспедиции на Корейский полуостров.