Владимир потянул ее на себя. Но в этот раз не хватал. Только прижал к себе. Он обнял ее так крепко, что перестало хватать воздуха. Есислава не нашла в себе сил вырваться. Она только продолжала плакать. Рыдала от всей души. Плакала за все те дни, в которые не позволяла себе. Плакала о матери, о брате, об отце. Рыдала по отнятой жизни, по ночам, в которые не могла спать, по солнечному свету, слепящему глаза, который теперь для нее стал таким же редким, как и капля воды во рту в засуху.
— Прости меня, прости… Я не хотел… Не хотел… — сквозь громкий плач до Еси добиралась его слова. Владимир запинался, как будто хотел сказать, но не мог. Словно его язык немел. Но он гладил ее по волосам, прижимая к себе, и, кажется, не злился. Даже наоборот, сожалел.
Есислава прижалась к нему. Он был таким теплым, самым безопасным и настоящим из всего, что окружало ее на болотах.
Владимир всё гладил ее по волосам, и Еся начала успокаиваться. На смену горячей истерике пришел озноб. В мокрой одежде было так холодно, что зубы начали стучать. Кажется, наступала осень, и тепло постепенно покидало края. А она и не заметила… Сколько же времени, Еся уже пробыла на болотах? Может, вовсе не пару седмиц? Может, больше?
— Холодно, — пробурчала она в грудь Владимиру.
Он даже ничего спрашивать не стал, просто подхватил ее на руки и понес в избу. Там Владимир усадил ее на лавку.
— Погоди немного, — тихо, будто боясь спугнуть, сказал он. Шаги стали отдаляться. Владимир куда-то ушел, но вернулся уже через несколько мгновений. На плечи Есе легло теплое одеяло.
От неожиданности она вздрогнула и тут же попыталась скинуть его.
— Н-не надо… Промокнет ведь.
— Ничего, Казимир просушит. Давай-ка передохнешь, а там в баньку. Ты вон вся продрогла. Зуб на зуб не попадает, — он стал растирать ей плечи. — Погоди. Я сейчас вернусь, хорошо?
И Владимир исчез. Его шаги затихли, дыхание попало. Еся снова осталась совсем одна. По коже пробежал холодок. Она сильнее закуталась в одеяло, будто оно могло ее спасти от ночных ужасов, от всего, что с ней успело произойти. Будто оно могло укрыть от темноты, в которой она тонула.
Спустя несколько мгновений по полу снова застучали шаги.
— Еся, я сейчас сниму платок. Ты только глаза не открывай, поняла?
— Что? Зачем? — Есислава отпрянула и врезалась спиной в острый угол стола. От боли она поморщилась.
— Я ничего дурного не хочу. Поменяю только платок, в мокром-то, поди, неудобно.
Есислава кивнула и сильно зажмурилась, чтобы даже ненароком не посмотреть. Владимир осторожно развязал тугой узел на затылке, убрал промокший платок и повязал сухой.
— Есислава, — его голос стал таким серьезным и строгим, что Еся невольно поежилась, как будто ожидала, что ее вот-вот станут бранить. — Как давно ты не спишь?
— Как?.. — только и смогла спросить она. Как Владимир понял? Как сумел догадаться? Она ведь так хорошо всё скрывала. И даже справлялась. До сегодняшнего дня.
— Вид у твоих глаз болезненный. Как если бы ты уже не первую седмицу спала плохо. Так как давно, Есислава? — строгость никуда не уходила. Еся почувствовала себя виноватой в том, что не могла спать хорошо.
— Через пару ночей, после того как вы меня забрали… Но я не знаю, сколько дней… Уже не понимаю… Мне… Мне так страшно, — ее губы снова против воли задрожали.
— Уже хмурень на дворе, Есислава, — мрачно произнес Владимир. — Ты больше месяца страдаешь. Что мешает тебе уснуть?
— Ничего, — Еся отрицательно покачала головой. — Дурные сны, да и только.
— А что тебе сниться? — он опустился на лавку рядом с ней, и Еся по привычке повернула голову.
— Смерть, — немного помедлив, тихо ответила она.
Владимир ничего не отвечал. Только тяжело дышал.
— Это… Это я тебя так пугаю? — натужно спросил он.
Есислава пожала плечами. Она сама толком не понимала, чего боится и отчего ей снятся такие сны.
— Вы ничего плохого не делаете. Но мне… — Еся запнулась, пытаясь подобрать слова. Но стоило только начать, как откровения потекли рекой, словно только и ждали момента, когда она откроет рот. — Я вас не боюсь. Мне кажется… Может, я боюсь незнания? Что со мной будет? Как мне жить? Чего ждать? Водите ли вы меня за нос или такой же невольный человек, как и я? И человек ли? У меня столько вопросов… А я… Ни на один у меня нет ответа. Может, это волнует меня, а оттого и сны такие… Сны, в которых все умирают…
— Прости меня, Есислава. Я зовусь твоим мужем, а уберечь тебя не смог, — с сожалением произнес Владимир.
— Но вы ведь не муж мне, — Еся грустно улыбнулась. И чего грустить? Будто бы она хотела, чтобы он прикасался к ней, будто Владимир мог стать для нее настоящей опорой, а не только тем, из-за кого она оказалась не разбери где. Но всё же… Теперь у нее был только он и дедушка Казимир. Может быть, поэтому ей грустно? Единственный источник тепла, был холодным, отстраненным и скрытным.
— О, вот, значит, как… А ты… ты бы хотела?