– В ближайшей перспективе – пойдем спать, – улыбнулась я. – Завеху силы всем понадобятся. И для новых знакомств, и для новостей, которые непременно появятся. Да и вам стоит обдумать мной сказанное.
– А что тут обдумывать? – воинственно выдохнула Люси. – Бога надо спасать. А мы – вот они, руки ваши рабочие, Хозяйка, мы всем-всем вам поможем!
– Ты не горячись, ты весь вехиман с детьми нянькаешься, почти со всеми общение прекратила, да и до того… мучилась, сердешная, – Интена покачала головой. – Ты в одном права – мы Хозяевам всем поможем, но обдумать ве́сти стоит. Люди пойдут… Много людей от беды и голода побегут. Надо много чего продумать, а не с горячей головой в омут бросаться.
– То, что я с вами бесед не вела, да на глаза не показывалась, не значит, что не знаю того, что, когда и с кем происходит, – насупилась Люси. – Я контролю училась и тому, чтобы не вредить окружающим. Моя сила – она ведь не только показывать мне может. Я и наслать могу… всякого, разного…
Последнее Люси произнесла глухо и едва слышно.
Ты ж моя хорошая... Настрадалась девочка!
– Мы сейчас ничего дельного предложить не сможем. Права Анастейзи, ждать вестей надобно, а там и решать, кто какие задачи выполнять будет, – Тирхан говорил уверенно, при этом строго глядя перед собой. – Тем более что у Его светлости Виктрана команда как на подбор: ни умом, ни силой никто не обделен. Да и отваги им не занимать! Наша задача – выспаться, да завеху свежими быть, чтоб информацию как следует воспринимать.
– Соглашусь с вами, мои вести тоже подождать могут. Отдых важнее, – Асим уже не выглядел расслабленным, наоборот, стал собранным, явно что-то задумал.
Впрочем, точно не во вред нам или себе.
– Ох! – вдруг выдохнула Люси и зажмурилась.
– Что такое, дочка? – тревожно спросила Интена.
Это был риторический вопрос. Все прекрасно поняли, что произошло. Люси снова что-то увидела.
– Верховные жрецы к обеду прибудут. Совет раньше не соберется… Его светлость…
Люси распахнула глаза так широко, будто что-то ее шокировало. Но при этом испуганной не выглядела.
– Тоже к этому времени вернется.
И замолчала.
И тут хоть пытай, хоть не пытай, больше ни слова не скажет. И все мы это поняли куда как отчетливо.
– Что ж, идемте отдыхать, – подытожила я незапланированное собрание. – Дети рано проснутся, а времени на сон не так много и осталось.
«Она умрет...»
Я вновь и вновь возвращался к этому печальному голосу, глубоко засевшему в моих мыслях и сердце.
«Она умрет. Ты этого хочешь?»
Не хотел. Противился, выл, рвал когтями землю. Сходил с ума и никак не мог взять верх над звериной сущностью. Не мог вырваться из бесконечной череды образов, передаваемых мне прямо в мозг. Яркие, разрозненные, чаще кровавые и бессмысленные видения из прошлого. Им не было конца…
Хотелось все прекратить, остановиться, забыться, уснуть навсегда, ощутив безмятежность и покой…
И только голос, упорно твердящий, что моя женщина погибнет, что ей не справиться в одиночку со всей силой бога, что ее сын слишком мал, и шанс на преемственность моей судьбы Илиасом настолько мизерен, что последствия могут быть совершенно любыми, ненадолго приводил в чувство. Но удача виделась скорее как невозможное чудо, которого, увы, Ахадэриан уже не ждал.
Я много раз задавался вопросом, почему все сложилось именно так? Почему мне потребовалось так много времени, чтобы вернуть себе человеческое «я», и почему только там, в начале ритуала пробуждения я смог до конца осознать, что бог не шутит. Что ни его привязанность, ни его искреннее восхищение и любовь к душе, что он притянул из другого мира, не поможет. Нас должно быть двое. Вселенная требует такого порядка. Иначе – никак.
Ей плевать на то, что уже смогла сделать чуждая этому миру душа, ей плевать на ее силу духа, на ее любовь... Вселенная считает, что плата недостаточна для закрепления в этом мире. Все еще недостаточна. Для того, чтобы залатать огромную дыру в ткани мироздания, нужны новые переменные. Я почти сдался тогда, за что никак не мог простить себя. Я никогда не трепетал перед врагом, никогда не сомневался и упорно шел к цели, веря в то, что все, что я должен делать – правильно. Что я мужчина, который обязан справляться с трудностями, терпеть, выжидать, чтобы ударить, и уметь привлечь всю силу для достижения главной задачи: защиты тех, кого люблю, того, без чего моя жизнь утратит всякий смысл.
Сейчас я понимал, почему дал слабину. Понял по прошествии времени. Мой род от меня отказался. Моя кровь отказалась от меня. Тогда, будучи несмышленым волком, который не мог принять человеческий облик, я утратил то, ради чего жил, потерял смысл. А память об Анастейзи и времени, проведенного рядом с ней, была хрупким стеклом, что разбилось на тысячи осколков. Зверь жадно собирал их, слизывал острые крошки, заставлял себя глотать-вспоминать, пробуждая на краткое время мое сознание, заставляя цепляться за новый смысл.
