Татьяна сидела, прислонившись спиной к печи и плакала. Нет, не рыдала, а просто вот сидела, но по щекам катились слёзы. Рядом замер Метелька, совершенно растерянный.
— Тань… ты чего, Тань? — я испытал огромное желание сбежать, потому что невыносимо вот так глядеть, когда сделать ничего не можешь. — Больно? Плохо?
Она моргнула.
— Я… воняю.
— Ну, было бы. Мы все слегка пропахли. Лесом. Дымом. Потом. Это ж ерунда. Это пройдёт. Отмоется. Даже тут… тут банька есть, хотя топить, конечно, некогда, но на печке можно воды нагреть.
— Точно! Печка горячая. Её как раз вытапливали! — Метелька подскочил и заметался. — Вода… воды полведра, а я с улицы ещё притащу. Сейчас поставим.
Он с трудом вытащил огромный чёрный котёл.
— Савка, подсобишь?
Вдвоём мы запёрли его на печку, прикрытую толстым железным листом. Сверху на нём виднелись кругляши, которые Метелька ловко подцепил кочергою, сдёрнув в сторону. И уже в дыру мы вставили дно котла.
— Дровишек подкинем и погодим. Оно враз согреется. И тут я одёжи видал. Два шкафа! Женского полно…
— Женское лишним будет. На потом возьмём, — решил я.
— Так и мужского. Тут полк одеть можно.
— Иди за водой.
Он кивнул и сгинул.
— Тимоха где?
— Уснул. В тепло попал и сразу. Михаил с него сапоги стянул и так-то раздел. А потом одеялом. Я же вот… вот…
Слёзы катятся себе дальше, протапливая дорожки на запылённых щеках.
— Я помыться сама не смогу.
— Я помогу.
— Это… это… за что нам оно?
— Не знаю. Ни за что, наверное. Просто вот… получилось так. Виноватых мы найдём.
— И станет легче?
— Нет, — признался я. — Может, разве самую малость. И месть не поможет. Не думай о ней, ладно?
— А о чём тогда?
— Понятия не имею, о чём женщины думают. О платьюшках?
— Ты издеваешься? — и глянули так, свирепо.
— Не. Отвлекаю.
— Спасибо. Я уже почти успокоилась. А думать… о мести думать как-то легче.
Это да. Только вот с таких мыслей и свихнуться недолго.
— Думай лучше о том, как мы вернёмся домой. И сад восстановим. И дом. Земли. Что там ещё из нашего?
— Мечтать?
— Почему бы и нет. Лучше мечтать, чем ненавидеть. Жениха тебе найдём.
— Вряд ли.
— Это почему?
Татьяна фыркнула и, наклонившись, вытерла слезу о моё плечо.
— Кому я теперь нужна? С нестабильным даром, с этим вот, — она подняла руки. — Думаешь, не понимаю? Даже если заживут, не воспалятся, то всё одно шрамы останутся. И пальцы… раньше… надо же, недавно, а по ощущениям вечность назад. Не важно. Мы часто отвозили продукты нуждающимся. Благотворительный комитет. Вещи всякие. Хлеб. Мыло вот и порошки. Вот…
Слушаю.
Ей надо сейчас кто-то, кто просто будет слушать.
— Я видела женщин и мужчин. И детей, которых покалечили фабрики. И безногих. Безруких. Одной вот станком кости перемололо. Руки отняли, а муж прицепил крюки.
— Твои пока на месте, — вот эти мысли мне категорически не понравились.
— Пока. Именно, что пока. Если начнётся воспаление, то придётся отнимать. Но тогда лучше дай мне умереть, а?
Не дождёшься.
— Не начнётся. Тут вон целая лаборатория в подвале. И мази отыщутся. А нет, так сделаем.
Кто сделает — большой вопрос. Я в лекарском деле ничего не понимаю, но, может, Мишка сумеет? Или вот Еремей. Он должен знать какие-нибудь рецепты, чтоб намешать можно.
— Хорошо, — мягко согласилась Татьяна и явно лишь затем, чтобы со мной не спорить. — Но шрамы… со шрамами тоже есть люди. Паровые станки часто взрываются. И тогда достаётся всем. Если близко, то обычно насмерть. А вот когда чуть подальше человек стоит, то и выживают. Только шрамы. Такие, плотные… пальцы не будут гнуться. Кому нужна жена, у которой пальцы не шевелятся? Ни иглу не удержать, ни за рояль сесть.
