— Оставь, — сказал я Еремею тихо. И он спокойно закрыл крышку, а коробку вернул на место.
Он ведь тоже в подвал спускался.
И ларь видел. И тех, кто в нём. И понимал, откуда это золото. И пусть мы оба небрезгливы, но некоторые вещи трогать не стоит.
Только вслух я сказал другое:
— Мало ли, кто опознает.
А Еремей кивнул: мол, именно в этом и причина.
Тимоху я к ангелу сам подвёл. Без особой надежды, но вдруг да он, иной, отличный от людей, и увидит что-то, что мы не видим. Сомкнутые веки разомкнулись.
— Та, — Тимоха улыбнулся.
И ангел ответил улыбкой.
А потом вздохнул и покачал головой:
— Добрая душа. Спит.
— То есть, она не ушла?
— Ушла. И вернулась. Устала. Спит.
Что ж, уже одно это обещало надежду.
— А как разбудить?
— Не я. Я свет. Он — тьма.
— Но Татьяне ты помог!
Я сам видел её руки, пусть их покрывали лохмотья омертвевшей кожи, но из-под них больше не сочился гной. Да и опухоль спала. А в трещинах виднелась не желтоватая сукровица, но белая и гладкая кожа.
— Тело. Тело — сосуд. Сосуд исправить можно. Я забрал боль. Я дал силу. Здесь — другое, — ангел задумался, явная подбирая объяснение. — Ты — тьма. Он — тьма. Душа — тьма. Забрать могу. Выжечь — могу. Свет уберет тьму. Душа уйдёт.
Доходчиво.
— Спасибо, — я поклонился, может, не ангелу, но тому, кто за ним. — А как душу разбудить?
— Телу нужна пища. Душе нужна пища. Тьма в нём голодна. Ты кормишь своих зверей. Корми — его.
То есть тень Тимохина жива и надо её кормить? В целом, согласуется с тем, что дед сказал. Так… это уже хоть что-то.
— Спасибо…
— Уходите, — ангел дёрнул крылом и пара перьев, сорвавшись с него, закружилась по двору, чтобы спустя мгновенье ярко вспыхнуть. — Тело… совсем слабо.
Дважды повторять не пришлось.
[1] Апокалипсис Петра
Мы успели отъехать прилично, когда я всей кожей ощутил волну света. К счастью, слишком далёкую, чтобы навредить. И ощутил не только я. Вздрогнула и повернулась Татьяна. Захныкал, выпав из сна, Тимоха. А Мишка молча приподнял тент.
До рассвета оставалась пару часов, а потому золотое зарево по-над вершинами деревьев было видно издалека. И не только нами. В деревушке той наверняка заметят.
Если уже.
Я постучал в кабину, и Еремей, то ли поняв намёк, то ли сам сообразив, прибавил газу.
— Знаешь, — Татьяна обняла себя. В свежей одежде, отмытая, она была почти похожа на себя прежнюю. Разве что неимоверно уставшую. — Он сказал, что у меня в душе тьма.
— Как и у Тимохи. И у меня. И у него, — проворчал я. — Ложись. Нам чуть откатить и остановиться надо бы. А тьма у всех нас. Только тьма — это не значит зло. Как и свет — добро.
Ангел не был добрым.
И злым не был.
Просто другим. Наверное, людям и вправду сложно понять такое.
— Дед говорил, что дети Света ненавидят таких, как мы, а он помог.
— Дед ошибался. Это нормально. Как твои руки?
— Странно. Не больно. И иначе, чем было. Я пальцами шевелить могу, но они какие-то всё равно, как деревянные. Что он сказал про Тимофея?
— Что душа спит.
— Спит⁈ — она тоже поняла всё и сразу. — А…
— Тьма нужна. Может, про детей Света дед и ошибался, но вот про связь души с тенью был прав. Если я правильно понял, нам придётся как-то откормить его тень, а она даст силы душе.
— Тогда, — Татьяна улыбнулась. — Тогда хорошо. Когда есть надежда, всегда хорошо.
И глаза закрыла.
— Я… посплю… как-то… устала.
— Спи, — я подвинулся. Одеяла в машину Мишка, похоже, со всего дома собирал. Ну и отлично. Нам они точно нужнее.
Так и поехали.
Что ещё сказать. Остановились мы, когда уже совсем рассвело.
— Документы надобно выписать, — Еремей опёрся о капот. — А то если военные, то будут вопросы. Хотя… если сунутся, то точно будут вопросы.
Ну да. У нас там пару ящиков икон, хотя на представителей Синода мы никак не тянем, и похищенная девица в беспамятном состоянии. Главное, что хрен докажешь, что мы её спасли, впрочем, как и иконы.
— И что надо?
— Почерк красивый надо, чтоб как у писарчука. Ну и грамотность. А ещё решить, как записываться станем.
Золото на небесах не истаяло, но висело где-то там, над лесом, красиво переливаясь, подкрашивая небеса перламутром.
— Боюсь, я ещё не совсем привыкла к рукам. Почерк будет дурным, — Татьяна задумчиво отщипнула лоскут кожи.
