Под опеку мне не хочется.
Взгляд у Варфоломея больной.
— Убить не убьют, но продавят, чтоб принял вассальную руку.
Воротынцевых? А ведь они, если отрешиться, потихоньку выходят в монополисты. Как мне кажется. Надо будет больше узнать, раз уж воюем.
А мы воюем.
— И как быть?
— Прятаться. Пока не подрастёшь… потом… право крови… у Аристарха перстень. Возьми… — он тоже закашлялся, вот только сплёвывал и черноту, и кровь. Но Варфоломей сделал протяжный вдох и продолжил: — Подделать не выйдет. Потом достаточно будет… в любое присутствие… показать. Заявить о правах. Правда… мало что останется. Заводы точно… земли…
— Похрен, — говорю искренне. — Главное, чтоб мы выжили, а там уже разберемся.
И с заводами. И с землями.
Варфоломей кивает и тянется к шкатулке.
— Пахнет, — говорит он. — Слышишь?
— Лилиями?
— Гнилыми огурцами, перекисшею капустой… она рядом. Она идёт. Уходи… и… спеши.
— Поспешу, но если она… если ты умрёшь раньше?
— Нет, — он прикрыл глаза. — Теперь я слышу её голос. Красивый. Песенку поёт. Моя жена пела дочке песенку одну. И внукам. Я буду слушать. Она так долго ждала. Такая голодная… такая одинокая. Она очень хочет, чтобы я слушал… если тень видит тебя, то…
— И ты видишь тень.
— Да.
Я отступаю к окну. Видеть тварь, которая взяла и убила вообще всех в округе, мне категорически не хотелось.
— Ей… принесли жертву… там… и жертвенной кровью запечатали. Посадили под замок.
А я, по дури принёс другую и жертвенной кровью этот замок открыл. Но это значит…
— Иди, — голос Варфоломея мягок. — Спеши. Она голодна. И мою душу она будет жрать медленно, но не настолько, чтоб болтать… спеши… в убежище… если я всё правильно понял, туда не добьёт.
Если.
Если, если, если…
Я вываливаюсь из окна безо всякого изящества, потому что тоже слышу голос твари. Такой вот ласковый детский почти лепет, что стоит в ушах. И слов не понять, но смысл предельно ясен: меня просят остаться.
Задержаться ненадолго.
Нет уж…
— Савка… они тут вот… я пытался… а они никак…
Голос Метельки растерян.
А тварь смеётся. Голос у неё знакомый донельзя. И главное, не пойму чей. Прислушаться надо. Но не буду. Я бью себя по щеке, но болят обожжённые руки. Плевать. Главное, голос отступает.
В прошлый раз она выпустила то ли газ, то ли энергию какую. А сейчас в голову лезет? Или… не газ, не энергия, но ментальный удар?
Хтонь запретельная.
Надо уходить…
Куда?
Машину всё-таки?
Мы с другой стороны дома, и пока доберусь, пока заведу, пока вернусь. Нет. Долго. Всё-таки убежище. Без вариантов. Тёрн как раз рядышком, но… я подхватываю Татьяну и сую её Метельке.
— Колючки. Тащи к ним.
Сам пытаюсь поднять деда. Он дышит. И это уже хорошо. Значит… значит, очнётся. Просто времени надо больше. Ему крепко досталось. И я волоку уже его. Рывок. И ещё рывок. И ещё. Я выдыхаю, приподнимая тело под мышки и упираюсь в землю.
Что там пели…
Мы вращали землю ногами. Кажется так. Или нет?
В голове каша. Но я дошёл. Вот она, стена колючая, здесь как раз начинается или заканчивается, главное, что на месте. Тёрн сам потянулся ко мне колючими ветвями. Так, а если предположить. Своих от чужих он точно отличает, а что ещё? Я ухватил за ветку рукой.
— Послушай. Не знаю, что ты именно понимаешь, но нам нужна помощь.
Из колючего кубла высунулись тонкие усики побегов, пробежались по лицу, словно ощупывая. Потом потянулись ниже, к деду.
— Спрятать, — сказал я, одновременно пытаясь сформулировать, чего хочу, мысленно. С тенью было бы проще, но я всё ещё не слышал тень.
Надеюсь, не сгорела. От одной мысли об этом мутило.
— Сав, оно меня трогает! И сестру твою!
Побеги стремительно оплетали тело. И не только Танькино, но и деда. Угрозы я не ощущал, а вот когда они потянули лежащих людей в заросли, даже выдохнул.
— Тимоха, — говорю. — Надо его как-нибудь.
Тёрн снова откликнулся. Хороший какой. А время уходит. Я не знаю, сколько ещё тварь будет кружить, и удержится ли в доме. Скорее всего, если осталась в нём в тот раз. Может, она вовсе этим домом ограничена, может…
Я потянул побег, осторожно, но сильно. И тот поддался, с шелестом пополз навстречу этакой шипастой змеёй. Вот так. Ещё немного.
А Метелька, сообразив, что надо делать, руку Тимохину подтянул. Правильно. И стоило побегу коснуться руки, как он обвился вокруг запястья. А следом и второй, третий.
— Думаешь, не сожрёт?
— Думаю, шевелиться надо.
Варфоломей ли тянет время. Тварь ли не спешит встретиться с единственным живым человеком в доме. Свет ли держит, даже запертый не подпуская её. Не знаю. Но то, что времени почти не осталось — факт.
— Держи его, — я взялся за Воротынцева, который и не думал приходить в себя. Бросить бы, да всё-таки брат. И его тоже подставили. А свидетель нам очень пригодится.
Где там остальные, которые пришли с Воротынцевым, и гадать не хочу. Сам ли он их убрал или тварь сожрала… в общем, не та ситуация, чтобы искать.
Воротынцева дергаем вдвоём. За ноги.
Тёрн к нему не подтащишь, поскольку, как выразилась бы моя дорогая сестрица, они друг другу не представлены. Так что сожрёт и не подавится.
Пыхтим. Тащим. И перед стеной кустов я встаю, что та самая Сивка-Бурка.
