— Друг, — я касаюсь Метельки и, взяв его за руку, пихаю в кусты. Шип пробивает ладонь, и Метелька вздрагивает. Прям чую, что не тянет его туда, вглубь. Но побеги подбирают капли крови и шелестят, а тропа открывается. Хорошо.
— Гость, — я подтаскиваю Воротынцева. Вот если окочурится, то проблем, куда девать труп, не возникнет. Побеги ощупывают и его. Но пропускают. Тропа узкая.
— Сав, а может, на машине…
Но в воздухе неуловимо меняется что-то. Сперва становится вдруг жарче, и жар этот неприятен не только мне.
Поздно о машине.
Я молча волоку Воротынцева, надеясь, что мы успеем.
И что тёрн выдержит.
Как там говорил Тимоха? И огневика выдержит? А тварь? Или ту штуку из шкатулки?
— Сав, тут как-то оно…
Жар нарастает. Волна за волной. И если первая скорее улавливается, чем ощущается, то вторая заставляет стиснуть зубы.
И тёрн тоже чувствует неладное. Протяжный скрип бьёт по ушам, поторапливая. Слева и справа стена становится гуще, новые стебли вплетаются меж старых, создавая единое непробиваемое полотно. Живое срастается с живым.
Метелька охает.
И тоже Воротынцевскую ногу.
В убежище мы вваливаемся. Метелька — кувырком, Воротынцев мешком, который я просто столкнул со ступеней, ну а я сверху. И растянувшись на полу, который ходит ходуном, волнами, пытаюсь пережить последнюю волну. Свет… Свет опаляет.
Да он испепеляет на хрен! Я успел перевернуться на живот, дотянуться до клинка, который вдруг нагрелся и так, что ещё немного и кожу проплавит.
А потом земля содрогнулась.
Бахнуло?
Ещё как.
И эхо взрыва донеслось по корням. Жар опалил стебли. Я ощутил, как стонет тёрн. Да я почти увидел, как сгорают в чёрно-белом пламени побеги его, во мгновение ока становясь пеплом.
Не почти.
Я действительно это увидел.
Обожжённые ладони прикипели к рукояти. И меня рывком дёрнуло туда. Кнаружи. Где по-над расчерченным трещинами льдом кипела тяжёлая вода. Пар её рождал тени, а они спешили слиться в одну.
И я уже видел их глазами.
Сразу и многими.
Дом весь, полностью.
Разве что до чердака не добрались.
Мертвецов, в которых тени втекали, наполняя тела, как вода сосуды. И тела эти начинали шевелиться, как волосы на моей голове.
А ещё я видел тварь.
Их глазами.
И она видела. Не меня — Варфоломея.
И ещё свет. Свет в их восприятии белый, как ничто. И он опаляет. Он и вправду успел впитаться в стены, потому мелкие тени держались в стороне. А вот тварь. Она шла. Скорее даже перетекала этакою каплей воды. И пусть ей тоже было больно, но живое сердце манило.
Варфоломей сел за стол.
Лицом к двери.
Шкатулку подвинул к себе.
И ещё вскрыл вены. Говорю же, конченный психопат. Но запах крови сводил теней с ума. А тварь их собирала. Она выпускала тончайшие нити и, стоило тем коснуться, как тень исчезала.
Тварь была голодна.
Очень.
Она спала. Спала и спала. А теперь её разбудили. Но в месте, где не было добычи. Раньше была. Она помнила. И я теперь тоже помнил.
Лучше бы…
Нет. Она не была жестока. Она просто была.
И не газ. Скорее облако, которое рассыпалось на мельчайшие частицы, а те уже устремились во все стороны, пытаясь вобрать каждую крупицу жизни. И тени тоже. Тени ей нравились. Но живые — больше. Теперь она бы повторила, но…
Она спала.
Долго.
И кажется, силёнок её не хватит, чтобы выбраться за пределы дома. Её силенок не хватит даже на то, чтобы наполнить дом, как в тот раз. Их осталось-то полкапли.
А вот Варфоломею не выжить. Впрочем, он и так знал.
Он всё-таки выстрелил. Просто потому что не мог иначе. И пули она тоже поглотила. И тепло, которое те несли. А потом поглотила и Варфоломея. Она обняла его мягко, настолько нежно, насколько могла. Только за мгновенье до этого он успел откинуть крышку.
И стиснуть в кулаке перо. Сжать его окровавленной ладонью.
Это натуральное перо.
Перо-пёрышко…
Только свет, которым оно полыхнуло, испепелил сперва руку, потом и облако вместе с Варфоломеем. И хрустальные капли испарились прямо в воздухе. Потом испарились тени.
И дом содрогнулся.
А перо не погасло. Нет. Оно налилось светом. Оно тоже поглощало силу, только… поглощая утрачивало белизну. Иссохшая во мгновенье ока рука не удержала артефакт, и тот упал на пол, слегка содрогнувшись. Клянусь, не знаю, как, но я видел даже то, как шевелятся пушинки.
И вспыхивают.
Если перо горело, когда просто открыли шкатулку, то теперь оно… полыхало?
Активировалось?
И волна света прокатилась по дому, а потом вернулась, принеся с собой урожай из теней и мертвецов. Я снова увидел, как сгорают уже человеческие тела. А перо, налившись силой, приподнялось над полом, крутанулось и выпустило новую волну.
Та добралась уже до чердака.
И подвала.
Она стёрла всё, что было вовне, и снова вернулась. А вот в подвале с беззвучным стоном раскололось-таки ледяное зеркало. И навстречу белому свету хлынула тьма.
Она проклятой рекой устремилась по ступеням, спеша отвоевать своё, одновременно стирая следы того, чуждого изначально, прикосновения. И свет столкнулся с тьмой.
Тогда-то дом и тряхнуло.
Только…
Тьмы не стало меньше.
Как и света.
Они, мешаясь, перетекали друг в друга. С шипением плавился камень. Трещал потолок, обваливаясь кусками…
