— А я в сад пошёл. Ну, раньше ещё, когда только-только. Ну, там если знаючи, то можно дом обойти…
Я обматываю куском той же гардины руку и пытаюсь расширить дыру в окне. Потом мы вдвоём подхватываем деда и переваливаем тело через подоконник. Он мешком ухает вниз.
— А потом?
Тимоха остался. Чтоб…
— Не потянем, — жалобно говорит Метелька.
— Надо… так что потом?
— Ну… так-то… я издалёк видел. Близко ж не подлезешь. Машина, которая такая, с длинной харей…
Та, в которой Михаил прибыл?
— У ней дверь распахнулась и вылез такой, ну… такой мордатый. И в белом костюме. А огляделся так, рученькой махнул. И из другой машины дым повалил. Густой-густой. Жёлтый весь. И прям весь двор заволокло сразу.
Живой Еремей?
Или…
Тимоха сидел, упираясь в стол ладонями, точно собирался встать, но сил не хватило.
— Я на дереве сидел. У нас в деревне был мужик один, — Метелька помахал перед глазами моего братца. — Так вот, он на фабрике горел. Ну, не сам, а когда фабрика, значит… вот… многие тогда погорели, а он живым остался. И сказал, что надо глядеть, какой дым. Если по земле стелется, то тяжёлый… пихаем в одну сторону.
Пихнули. К счастью, стоило телу сменить позу, и оно само обвалилось на гардину. Я не удержался, прижал пальцы к шее Тимофея, пытаясь нащупать пульс. Вроде был. И от этого даже сил прибавилось.
— На счёт три… — предложил Метелька.
— Не выёживайся. Некогда считать. Давай… так что с дымом.
— Ну, просто. Когда дым тяжёлый и по земле, надобно повыше карастаться. А когда лёгкий и поверху идёт, то наоборот, к земле прижаться. Ух, тяжеленный какой… мы с мамкою одного разу телегу толкали, когда колесо обвалилось. Так и она легче была…
Но дотянули.
— А этот дым каким был?
— Этот? Тяжелым. Яркий такой. От прям как желток у яйца. Нарядный. И вот… сперва выкатился, а потом завис. Главное, ветер-то дует… я скоренько до самой вершины вспёрся, чтоб от него, значит. Молиться даже стал… ну а смотрю, он висит-висит. Ветер дует, а этот никак… этот же в костюмчике глядит и курит себе. Прям не боится совсем. А как наши, которых не задело, стрелять стали, так он просто пальцами щёлк и всё. И вспыхнули, прям на месте!
Сволочь.
Но ничего. На том свете ему воздастся. Прям даже на сердце легче стало от этой мысли.
— А там из машины ещё мужик вышел, значит. У него на морде было ну… как будто миску прикрутил. Я сразу сообразил, что это артефакта от дыму, стало быть. Вот… он что-то там этому белому…
Значит, моя теория с газами не так и неверна.
— Так в дом и пошли. Вдвоём… и из дому опять этот секретарь, который, значит. Тихо стало. А я сидел-сидел. И никогошеньки… ничегошеньки… Ну а как дым истаял, то и слез, пошёл искать кого… а перед домом все мертвяки. И ихние, и нашие.
От волнения Метелька сбился.
— Все мертвые?
— Ага… которые туточки. Никого не осталось.
Но ведь не вся гвардия при доме. А патрули? Куда они подевались? Еремей? Его пятерка? Прочие люди? И… ладно. Выясним.
— Я пошёл вокруг дома. Внутря соваться побоялся. Дай, думаю, в окна гляну, авось, чего и увижу… а тут ты с этой хреновиной. Прям почти на голову бахнула. Я и обрадовался. Значит, кто-то живой да есть.
Есть.
Пока ещё есть.
— Хватай, — говорю Метельке, пытаясь поднять Тимохину тушу. Да уж, братец, заставил ты нас… и тут же обжигает страх: тварь.
А если эта тварь… если она способна выйти из дома?
Тимоху мы выпихиваем в окно.
— Всё? — Метелька вытирает дрожащие руки о стену.
— Почти. Надо ещё вот этого.
— На кой?
— Тоже брат. По отцу. Как я узнал. Правда или нет, понятия не имею, но он не в теме. Собирались в расход пустить. Поэтому дава. Авось, пригодится.
