Пресс-папье в виде каменного шара успело напитаться сиянием. И руки оно опаляет до самых костей. Кожа шипит. В нос шибает палёным. И больно. Но хорошо. Боль только подстёгивает. Кинуть эту бандуру у меня сил не хватит, поэтому просто ковыляю, прижимая её к груди, и бью в стекло. А то дрожит, но держится. Чтоб его. Заговорённое? Нет, Варфоломей предупредил бы. Или не подумал? Не важно. Если и заговорённое, то стучаться можно хоть головой. Второй удар получается чуть мощнее. И камень с шипением впечатывается в стекло, по которому стремительно расползаются мелкие трещинки. Значит, сияние и на эту магию действует не самым лучшим образом. Ещё удар. И ещё. Окно дрожит, но не рассыпается, а потому, когда я, стиснув зубы, бахнул снова, и стекло подалось, то и камень вывалился из рук. Наружу. И я сам едва не вывалился в круглый пролом. В лицо пахнуло свежим ветром, туманом и лилиями. Дерьмо.
Ничего хорошего этот запах не предвещает. Значит, надо поспешить.
Я дышу. Секунду или две просто дышу. А потом, стащив грязную рубашку, раздираю её. Обматываю тряпками руки. И уже так давлю на стекло, ставшее почему-то мягким. Оно не осыпалось от трещин, но плавилось, тянулось этакими нитями. И те, раскалённые, прилипали к ладоням. От жара тряпки защищали слабо и я взвыл. Чёрт бы вас всех… Больно.
Давай, Громов.
Раз-два.
Продышался и к столу. Так, Тимоху я не сдвину. Значит, начнём с Таньки. Она лежала, вытянув руки, которые даже сейчас продолжали сжимать шкатулку. Кожа у неё не просто покраснела. Ладони покрывала корка из лопнувших пузырей, сукровицы и жжёных лоскутьев.
Ничего.
Разберемся. Здешние врачи, они вылечат. Обязательно. Кажется, я говорил это вслух. А пока подсунул руку под грудь. Дёрнул. Давай, Танечка. Открой глазки. Помоги мне.
— Савка? — в окне показалась взъерошенная голова. — Савка, что тут творится?
Метелька⁈
Я выдохнул с немалым облегчением и таки сумел сдёрнуть Таньку с места. Её голова качнулась и запрокинулась, но, вроде, сестрица дышит. А раз дышит, значит, живая.
Так. Потом.
Всё потом.
— Савка, чего тут. Там бахнуло, и все попадали! И потом жёлтое такое облаком поползло. А из машины мужик вышел. И с огнём. Наш в него бахнул, и всё. Кабздец. Нашему. И ещё двоим, которые сунулись. А я спрятался. А этот в дом! Я тоже хотел, но забоялся. И ещё…
— Еремей где?
— Не знаю! — в голосе Метельки послышались хнычущие ноты. — Савка, чего делать? Делать чего?
— Помогай! — рявкнул я. — Свет чуешь?
— Да так. Вижу. Чуять не особо. Будто свербит чего-то. Терпимо.
— Тогда лезь.
Вдвоём будет легче, чем одному.
— Только на окно кинь чего.
Плавленое стекло, думаю, плавленым и останется. Метелька стянул куртку и набросил на подоконник. Взобрался он с лёгкостью. И под вторую Танькину руку поднырнул.
— Ох ты ж…
— Молчать. Времени нет. Вниз надо. Там очнётся. Но лучше бы, чтоб нет.
Потому что ожоги — это больно. И страшно. Амулеты же искать — где их искать? Хотя там, у покойников снаружи, должны быть. И тянет расспросить Метельку поподробнее.
Но потом.
Татьяну мы просто выпихнули в проём. Надеюсь, шею себе не свернет.
— Дед, — я повернулся к столу, позволив перед этим сделать пару глотков воздуха. После здешнего жара тот показался ледяным. — Сейчас его. Потом Т-тимоху.
А там, если получится, и новоявленного братца, который, как и прочие, лежал себе смирнёхонько.
— Рассказывай, — я пытался поднять деда, но он был куда тяжелее Таньки. Может, всё-таки закрыть крышку и позвать Варфоломея?
А тварь?
Если тварь очухается раньше времени, то с нею точно не сладим.
Нет. Сами.
— Так… рассказывать-то чего?
— Всего! Метелька, не беси меня.
— Не бешу, — буркнул он. — Погодь. На пол положим и там потащить… и сейчас.
Он метнулся к окнам и рывком сдёрнул гардину. Точнее попробовал, но ткань затрещала и повисла. Хотя мысль понятная. Так, вдвоём содрали, кинули на пол и на неё, рваную, уже столкнули деда. К окну дотянем, а там только перевалить.
— Я во двор пошёл. Смотреть за этими вот. Ну и наши там-то. Варфоломей сказал, значит, чтоб глаз не спускали. Они и не… но они смирно сидели. Так, кто-то покурить вылез и всё. Я дальше, чтоб никто не заприметил.
Тянуть на гардине было проще, чем руками. А вот поднимали деда в четыре руки. И без Метельки я бы точно не справился.
— Еремей?
— Сказал, что всё больно благостно и это ему не нравится. Велел мне близко не соваться, и если чего — тикать да прятаться. Я и не совался. А потом этот, который секретарь, из дому вышел и сказал, что вроде как договор будут подписывать. О свадьбе. И замирении. И ещё чего-то там. А потому всем велено в дом идти. Те-то зашумели, обрадовались. Небось, думали, что так стол накроют. Когда важный договор, то всех угощают. Принято.
Чего-то я такого не припомню. Или договор о моей помолвке был не настолько важен.
— Еремей свистнул, чтоб наши отходили. Они, как я понял, с Варфоломеем поделились. Тот в доме приглядывал и половина гвардии там. А Еремей во дворе вот.
Живой?
Нет?
— И куда он?
— Так… этот сказал, что сейчас ещё машины подъедут, значит. И Еремей взял с собой пятерых. Встречать отправился.
— А ты?
