Я уже думала, что это положение у меня навсегда, до самой моей смерти, как тут в храм Вечного Огня нагрянул капитан Серегин со своей командой и перевернул тут все вверх дном. И снова, как это уже много раз бывало, первые стали последними, а последние первыми. Конечно, то место, какое я занимаю в отряде, не идет ни в какое сравнение с тем, каким оно было во второй, а тем более в первой жизни, но все равно, быть равной среди равных среди людей, которых никто не обвинит в слабости и неуспешности – это совсем не то, что быть храмовой поломойкой, то есть существом, об которое каждый по определению норовит вытереть ноги.
Но все равно я каждую минуту боюсь, что меня спросят: «Кто вы, госпожа Анастасия?» – а Анна Сергеевна посмотрит на меня своим пронизывающим взглядом, и тогда я должна буду или рассказать им все как есть или покинуть их команду, потому что я уже знаю, что капитан Серегин абсолютно не терпит лжи – ни в каком виде. А правду я им говорить просто боюсь, потому что если по какому-то странному стечению обстоятельств для меня прошло не более десяти лет, то в том мире, откуда родом и я, и Серегин с Анной Сергеевной и всей их командой, минуло уже почти сто. Там я должна была уже умереть и рассыпаться в прах, и я боюсь, что если я признаюсь в принадлежности к тому миру, то он предъявит на меня свои права – и тогда я обязательно погибну, как чуть не погибла в подвале того дома в Екатеринбурге.
Я и хочу сказать правду – и боюсь это сделать, потому что чем больше я узнаю об истории того мира после гибели моих родных и моего собственного исчезновения, тем больше мне хочется кричать от ужаса. Не хотели мы такой судьбы ни себе, ни стране – и будь даже все мы прокляты, все равно это наказание окажется совсем недостаточным по сравнению с теми бедствиями, какие наша семья принесла России. Каждый раз, когда я вижу Серегина, то хочу заговорить с ним, но каждый раз сгораю со стыда и не смею даже открыть перед ним рот. Единственно, что мне остается, это прийти на исповедь к отцу Александру и исповедаться ему, излив перед ним свою бессмертную душу, которая никак не дает умереть моему бренному телу.
– Грешна я, отче, – скажу я ему, – грешна, грешна, грешна, и за грехи мои платят те, кто никоим образом в них не повинен. Назначь мне епитимью, соразмерную тяжести моих грехов – и если я ее выдержу, то скажу тебе спасибо, а если нет, то сойду в ад уже успокоившейся, и оттого почти счастливой.
Забывшись этой молитвой израненной души, я как-то совсем не заметила приближения того, о ком сейчас были все мои мысли. Не успела я даже испугаться, а отец Александр уже стоял передо мной.
– Ты чем-то обеспокоена, дочь моя? – участливо спросил он у меня, меланхолично перебирая бусины своих настоящих самшитовых четок.
В моей душе страх разоблачения снова начал бороться с желанием рассказать отцу Александру всю правду, какая она есть. Поверит ли он мне – совсем другой вопрос, но излив душу священнику, я наконец-то избавлюсь от всего обременяющего ее ужаса, а исполнив епитимью, смогу считать себя еще и полностью очищенной от всех тех грехов, что облепили меня, подобно тому как мухи облепляют кусок гниющей плоти. В конце концов желание сказать правду победило. Лучше уж ужасный конец, чем бесконечный ужас, и я не зря тогда просила капитана Серегина поставить точку в моей никчемной и несчастной жизни одним ударом своего волшебного меча.
– Грешная я, отче, – сказала я ему, – и грехи мои тянутся за мной, цепляясь один за другой, и нет им конца и края, как мне нет от них никакого спасения. Примите же мою исповедь и назначьте мне епитимью, или я скину свои одежды и уйду голой в пустыню, чтобы сожрали меня там дикие звери в том виде, в каком я пришла в этот мир (в смысле – родилась), дабы не пришлось мне еще отягощать свою душу грехом самоубийства.
Да, дадут тут уйти в пустыню, хоть голой, хоть одетой – черта с два! Сперва отец Александр как следует, с песочком, продраил меня за мои слова о самоубийстве, сказав, что если я не выкину эти мысли из головы, то потом, когда мне придет пора умирать, я испытаю такие муки, что мне и обычный ад покажется самым настоящим раем. Потом он очень внимательно выслушал мою исповедь, лишь изредка задавая наводящие вопросы. Когда я закончила, то он на некоторое время погрузился в раздумья.
– Значит так, дочь моя, – сказал мне отец Александр, – делай что должно, и да свершится что суждено. Раз уж ты попала в эту компанию, то значит, она и есть твоя епитимья. Пройди с ними до конца их пути и тогда ты узнаешь, что тебе делать дальше, но думаю, что это тебе не понадобится. Не в молитвах и посте твое спасение души, а в любви к людям и проявленном по отношению к ним терпении и милосердии. Каждое твое доброе дело будет снимать с тебя по греху и думаю, что ты скоро почувствуешь, как душа твоя воспаряет к небесам.
