– Да? – сказал испытавший очередной приступ недоверия Густав де Мезьер, приподнимаясь на локтях, – ты очень похожа на нее, но ты не она. Моя Гретхен была хрупкой неуклюжей наивной девочкой, а ты ловкая и сильная взрослая женщина, которая только притворяется юной девицей. Моя дочь умерла, убита и разорвана на части пришедшими из-за края мира злобными демонами, которых преследовал ее отряд, и все что от нее осталась – это моя память. Быть может, ты сама одна из тех демонов и приняла облик моей дочери для того, чтобы втереться ко мне в доверие и вызнать тайны нашего Ордена…
– Падре Александр, – расплакавшись, произнесла молодая тевтонка, – вы же видите, что папа не в себе и все еще бредит. Пожалуйста, сделайте хоть что-нибудь, изгоните из него херра Тойфеля, и тогда с ним снова можно будет нормально разговаривать.
– Возможно, это так и будет, – сказал тот, отстегивая и снимая защитные перчатки, – а возможно, и нет. Но попробовать стоит, ибо моя новообретенная духовная дочь действительно права – пока херр Тойфель присутствует в его сознании, то никакого нормального разговора у нас с ним не получится. Только вот во время ампутации паразита больного надо будет поддержать, иначе он может сойти с ума или вообще скончаться.
– Делайте свое дело, дядюшка, – сказала Лилия, прекратившая массировать больному виски и присевшая на край кушетки так, чтобы положить обе своих руки мужчине на грудь. Только заметивший Лилию (ибо массаж висков он воспринимал как должное) Густав де Мезьер уставился на нее выпученными глазами и произнес нечто среднее между звуками «гы» и «э-э». Но было уже поздно. Место Лилии позади его головы занял отец Александр и, возложив свои ладони ему на виски, вступил с херром Тойфелем в персональную духовную схватку за эту душу. Тело Густава де Мезьера выгнулось как от электрического шока, да так, что Лилия, несмотря на всю свою божественную силу, едва смогла удержать на его груди свои ладони. Потом конвульсии стали значительно тише, и вскоре только испарина на лицах и самого полностью расслабившегося пациента, и отца Александра с Лилией говорили о том, что здесь только что проходила экстраординарная процедура изгнания херра Тойфеля.
Вздохнув, Лилия отняла ладони от курчавящейся седым волосом груди Густава де Мезьера и взяла в свои руки его правое запястье, щупая пульс.
– Кажется, все прошло хорошо, – с преувеличенно важным видом произнесла она, – пульс и дыхание у пациента в норме.
– Действительно, – сказал отец Александр, отпуская виски Великого госпитальера Нового Тевтонского Ордена, – все прошло хорошо и, кажется, наш герой просто спит.
И точно – вытянувшийся на кушетке мужчина зевнул, потянулся и стал громко похрапывать…
– Ну вот и славно, – улыбнулась маленькая богиня, – думаю, что нам не стоит его будить, и лучше дождаться, пока он проснется сам. Вряд ли этот сон продлится больше четверти вашего часа.
– Хорошо, – кивнул капитан Серегин, – мы подождем.
Пятнадцать минут спустя, там же, все те же.
Густав де Мезьер открыл глаз, как ему казалось, после долгого и сладкого сна, но, к своему удивлению, обнаружил себя не в спальне, лежащим на пышной кровати в обнимку с парой служанок-цыпочек, а на кушетке в собственном кабинете. При этом присутствующие в кабинете люди были ему категорически незнакомы, за исключением его собственной единственной дочери, которая пропала без вести примерно месяц назад.
– Так пропала без вести или умерла? – спросил себя Густав де Мезьер, удивляясь ясности своего мышления и четкости его формулировок. Если раньше ему приходилось постоянно бороться, отделяя свои мысли от того что нашептывал ему херр Тойфель, то теперь постороннее присутствие исчезло и его мысли текли свободно и легко.
– Смотрите, господа, мой папа очнулся, – сказала девушка, которая не могла быть никем иным, кроме как его дочерью Гретхен. – Папа, папа, скажи, ты меня слышишь?
– Сначала докажи, что ты моя дочь, – упрямо произнес Густав де Мезьер, хотя первоначальный запас недоверия, инициированный херром Тойфелем, уже прошел, и он сейчас чувствовал себя так, как будто вот-вот расплачется, будто слабая женщина.
– Папа, – чуть не плача, сказала Гретхен, – помнишь, как в пятилетнем возрасте я не послушалась тебя и босиком бегала по двору нашего поместья, в результате чего наступила на ржавую железку, пропоровшую мне ногу. Помнишь, как ты сам чистил рану, зашивал ее суровой ниткой, смоченной в крепком вине, а потом сам каждый день делал мне перевязки и повсюду носил на своих руках, потому что я не могла ходить. Вот смотри…
С этими словами Гретхен, расстегнула застежки на левом сапоге, сняла его, потом стянула со ступни термоносок и показала отцу и всем присутствующим старый рваный шрам на розовой ступне.
