В течение этой первой недели мне удалось раздобыть почтовую марку. Я написал Абзацу (на адрес его матери, потому что легко мог вообразить, как дядя перехватывает корреспонденцию) и вложил туда же письмо для Виолы. Каждое утро у меня сводило живот от страха. Я открывал глаза миру, не зная, есть ли в нем самый дорогой для меня человек. Я стал прорицателем, весь день искал бесчисленное множество знамений, при необходимости выдумывал новые. Три вороны сидят на трубе — Виоле совсем плохо. Поднимусь по лестнице до площадки не переводя дух — она выживет. Вечером, после ужина, я бродил по суглинистому берегу Арно, пьянея от запаха тины и холодного воздуха, любуясь бликами луны на колокольне Джотто, на том берегу. Я ни разу не перешел мост, потому что чувствовал себя недостойным такой красоты и не хотел открывать произведение Фра Анджелико без Виолы, может быть, она еще посмотрит его вместе со мной. А еще поговаривали, что на улицах небезопасно, что в городе за пустяк могут перерезать глотку.
Через неделю после моего приезда Метти показался снова. Я узнал его по походке, увидев с другого конца двора.
— Значит, ты остался, — заметил он, когда я бросился к нему.
— Да маэстро. Я хотел вас спросить… Почему я на обтеске камня?
— Потому что мне нужны руки на обтеске и твой дядя сказал, что ты справишься с такой работой.
— Но я умею ваять.
Он уперся здоровым кулаком в левое бедро.
— Не сомневаюсь. Но, видишь ли, тут у меня важные проекты, а не отделка загородной виллы. Будешь хорошо работать, обещаю, что сможешь поучиться у моих учеников, а если что-то схватишь, пойдешь наверх. Ну, беги.
Он начал обходить скульптурную группу, которую выставили на обозрение посреди двора: святой Франциск, милостиво взирающий на мир. Я опустил голову и вернулся на обтеску, в жизнь призрака.
Мои товарищи вскоре стали выказывать мне некоторое уважение. Думаю, они по-своему ценили, что я не уклоняюсь от работы и не ссылаюсь на свой рост. Наоборот, я упорно брался за самое тяжелое. Взамен меня угощали пивом, сигарами, всеми запретными яствами, к которым я прежде не прикасался. И давали марки, самую ценную для меня валюту в те недели.
Через двенадцать дней после приезда я получил письмо от Абзаца. Оно жгло меня через внутренний карман до наступления первого перерыва, в десять утра, когда я наконец смог открыть его, греясь на редком солнечном свете у порога мастерской.
Дорогой Мимо!
У нас ничего нового. Альберто все так же глуп, а Анна все так же красива. Мы скучаем по тебе. Про Виолу ничего не слышно, даже слуги мало что знают. Одни говорят, что умерла, другие — что нет. Я пришлю тебе свежие новости, как только узнаю. Твой друг Витторио.
Р.S.: Эммануэле говорит, что скорее бы ты вернулся, без тебя все плохо.
Я решил обратиться к самим Орсини, угробил на это целый вечер. Я писал очень вежливо своим лучшим почерком, объяснял, что учусь во Флоренции в престижной студии и милостиво прошу их сообщить мне новости о Виоле. Потом я порвал письмо и переписал заново, заменив «Виолу» на «синьориту Орсини».
На следующий день сломалась электропила, гордость участка обтески. Пока ее не починят, принесли старую рамную пилу, и нам пришлось резать блоки вручную. Мой рост стал проблемой, так как некоторые блоки были выше меня. Я пытался помочь с переноской и уборкой, но несколько раз ноги сами несли меня во двор, где соседствовали готовые к отправке статуи и те, что только прибыли на реставрацию. Я снова столкнулся с Метти перед статуей святого Франциска. Молодой человек в синем фартуке и с красным платком на шее только что положил к ногам изваяния двух каменных птиц. Метти поманил меня к себе:
— Посмотри, каких птиц изваял Нери. Нери скоро станет компаньоном, он уже распоряжается учениками в мастерской. Как тебе работа?
— Очень красиво, маэстро.
Нери нахмурился: не обидна ли для него оценка из уст тесальщика. Пожав плечами, он решил принять это как похвалу, хотя грош цена такой похвале. Метти похлопал его по руке, Нери ушел.
— Это заказ для базилики Ассизи, — прошептал Метти. — Я должен был работать сам…
— И результат был бы лучше.
— Что-что?
— Я соврал. Эти вот птицы… — Я в сомнении покачал головой.
У Метти как-то смешно перекосило лицо, он явно сдерживал гнев.
— Они тебе не нравятся?
— Нет.
— А можно получить твое экспертное заключение тесальщика?
Я смотрел Метти прямо в глаза, хотя приходилось при этом смотреть снизу вверх. Наружу рвалась ярость, шестнадцать лет удерживаемая внутри, обида и притворство, плюс пережитый ужас того мига, когда мой лучший друг — Виола на моих глазах упала с неба. Я тоже имел право на вспышку гнева.
