— Могу дать экспертное заключение парня, который видел много птиц. Эта парочка, — сказал я, указывая пальцем на скульптуры, — не взлетит.
— Это почему же?
— Неправильная анатомия. Это индюшки, уменьшенные до воробья. А индюшки точно далеко не летают. К тому же они утягивают взгляд святого вниз, а вы ведь хотели добиться обратного, нет?
— И ты можешь сделать лучше.
— Наверняка.
Он схватил первого попавшегося ученика и запальчиво крикнул:
— Эй, неси сюда ящик с инструментами. — Потом мне: — Видишь там маленькие блоки? Я только что вернулся из Польваччо, это два образца. Выбирай один и сделай мне птицу. Посмотрим, как она у тебя полетит!
Я всем обязан своему отцу и нашему с ним короткому соседству на этом шаре из магмы. Меня подозревали в черствости: я редко упоминал о нем. Меня попрекали тем, что я забыл его. Забыл? Отец жил в каждом моем жесте. Вплоть до последней работы, до последнего удара киянкой. Смелость моего резца — это тоже его заслуга. И он же научил меня делать поправку на конечное расположение скульптуры: пропорции статуи зависят от того, откуда на нее смотрят, фронтально или снизу вверх, и на какой она поставлена высоте. И свет. Микеланджело Буонарроти полировал свою «Пьету» до бесконечности, чтобы поверхность ловила малейший блеск, зная, что она будет выставляться в темном месте. Наконец, я обязан отцу одним из лучших советов, когда-либо полученных в жизни: «Представь, что скульптура, которую ты закончил, оживает. Что она будет делать? Ты должен понять, что произойдет в следующую секунду после той, которую ты запечатлел, и дать эту следующую секунду намеком. Скульптура — это предсказание».
Устроившись в углу цеха обтески, я подступил к блоку, который дал мне Метти. Коллеги с любопытством поглядывали на меня. А вдруг гадкий утенок окажется лебедем, пусть даже хромоватым? Им выпадало немного поводов порадоваться, что уж тут придираться. Мрамор имел идеальную текстуру, типичную для Каррары. Пластичный, в меру податливый, без малейшего подвоха. Я высвободил птицу, которая в нем скрывалась. Она чуть отставила одно крыло в сторону, потому что в следующую секунду взлетит и сядет святому Франциску на руку или на плечо. Мрамор запечатлел силу мускула, просвет крыла, хрупкость птахи. Но одного воробья для святого маловато, и я изваял второго — он жался к первому, наполовину зарывшись в его перья, как будто они только что прыгали и возились, для забавы или чтобы порадовать Франциска. Последний день я провел за шлифовкой и, когда наконец сделал шаг назад, чтобы осмотреть работу, уперся спиной в рабочих, стоявших вокруг меня. Вслед за Маурицио, отправившимся искать Метти, появился и сам скульптор.
— Вот, хозяин, посмотри, что могут делать тесальщики! Хочешь дать нам прибавку — не стесняйся.
Раздавшиеся смешки быстро стихли под суровым взглядом Филиппо Метти. Он подошел к моим птицам и продемонстрировал странную реакцию, которая потом сопровождала мои работы всю жизнь: мгновенная оторопь, потом взгляд переходит с работы на меня и обратно, и ясно читается мысль, пусть и не выражаемая конкретно в этих словах: «Как мог этот карлик сделать такое?» Он осмотрел мою работу, протянул руку, потрогал, развернул одной и другой стороной. По мере осмотра лицо его багровело. Потом Метти взорвался:
— Ты что думаешь? У меня в мастерской есть место для лишнего скульптора? Существует порядок, иерархия, традиции! Их надо уважать. У тебя талант, это точно, большой талант; может быть даже, я не встречал никого талантливее тебя, но что это меняет? Не понимаю, почему твой дядя сказал, что ты чернорабочий, и не желаю вмешиваться в ваши семейные дела. Ты остаешься на обтеске.
Он вышел в гробовой тишине. Через несколько мгновений вернулся и ткнул пальцем мне в грудь:
— Будешь работать в скульптурной мастерской! Начинаешь сегодня после обеда. Предупреждаю, платить тебе нечем, бюджет на это не рассчитан. Ну хорошо, прибавлю пятьдесят лир к тому, что плачу каждый месяц твоему дяде. Давать буду тебе в руки, напрямую.
Я изумленно смотрел ему вслед. Пятьдесят лир, шестая часть заработка рабочего. Для меня — целое состояние. Можно накупить целую кучу марок и писать в Пьетра-д’Альба, или Витторио, или Орсини — любому, кто сообщит мне новости о Виоле. Хватит даже на то, чтобы когда-нибудь уехать, покинуть этот прекрасный и слишком жестокий город и вновь начать с того, на чем мы с Виолой остановились.
А пока надо немного потерпеть.
