Когда я вошел в мастерскую — чертик, усыпанный гипсом, — меня встретила подозрительными взглядами дюжина скульпторов. Возглавлявшему их Нери не было и двадцати. Он увидел моих птиц и в ту же секунду возненавидел меня. Я в долгу не остался. Я вышел из возраста сказок, в которых ненависть вдруг превращается в крепкую дружбу, и возненавидел его сразу и навсегда. Все последующие недели я был объектом скрытых подлостей и более или менее серьезного вредительства со стороны Нери и его приспешников. Я продолжал обедать и ужинать с парнями из цеха обтески, что не прибавляло мне популярности у скульпторов — члены скульптурной мастерской кичились тем, что дышали редким и уникальным духом творчества, хотя никто из них не мог на него претендовать. Никто, кроме Нери. Я судил его птиц слишком сурово — в общем-то, они вышли у него неплохо. Но мои были лучше.
Инструменты, которыми я работал, регулярно пропадали. Подо мной рухнул табурет — ножку подпилили. Хотя я мало кому мешал и выполнял самые невыигрышные работы. Мне доставались чаши, растительные элементы, животные, узоры для фонтанов. И никогда святые, апостолы, ничего, что хотя бы отдаленно приближалось к Божественному. О Святом семействе или о самом Господе не стоило и думать. Это была монополия Нери и еще двух кретинов, которых я называл Уно и Дуэ, Первый и Второй (их настоящих имен я не запомнил), и которые поддакивали всему, что скажет начальник.
Нери сам по себе мало значил. Я сердился не на него, а на Орсини. Может быть, даже на саму Виолу, ведь она жива, это точно. Такая девушка, как она, бессмертна! Почему меня держат в неведении? Витторио писал регулярно, и все его письма походили на первое: что за дурак Альберто, как я влюблен в Анну, что с Виолой — неизвестно.
В начале февраля 1921 года, через три месяца после несчастного случая, необыкновенно суровая зима перешла в потепление, флорентийцы хлынули на улицу. С Арно дул ветерок, он приносил с Апеннин ароматы горных пастбищ, и цех опустел. Мне конкретно Нери запретил отлучаться, ведь кто-то должен приглядывать за мастерской — вот как удачно все сложилось. Через час я получил письмо на гербовой бумаге Орсини, за подписью Франческо, брата-семинариста. Он приехал погостить к родителям и наткнулся на мое письмо, забытое на секретере. И Франческо наконец сообщил мне новости о сестре. Затаив дыхание, я развернул письмо.
В больнице Виоле диагностировали травму черепа, смещение позвонка, перелом трех ребер, ключицы, обеих ног и перфорацию легкого. Она провела три недели в коме. У ее постели побывали специалисты со всей Европы, они давали различные прогнозы и предсказания, чаще всего зловещие. Виола их старательно опровергала. Однажды утром она очнулась. Единственными неврологическими последствиями аварии стали полная амнезия и легкая шепелявость, которая, по словам Франческо, постепенно сходила на нет. В ближайшие недели ее вернут в Пьетра-д’Альба, где продолжат реабилитацию. «Она в бодром настроении, но не хочет никого видеть». Слово «никого» Франческо подчеркнул. Затем следовал абзац про моего медведя, все еще стоявшего возле бассейна: «Монсеньор Пачелли до сих пор поминает того „молодого скульптора небольшого роста, но огромного таланта“». В конце Франческо добавлял, как будто вспомнил мелкую деталь: «Пока рано судить о том, сможет ли Виола ходить из-за серьезности полученных травм».
Виола была жива, это единственное имело значение, и я наконец смог заплакать. Три вороны, сидевшие на трубе напротив, с презрением посмотрели на меня, потом нырнули под ветер и улетели в сторону Арно.
Всю весну я писал Виоле каждую неделю. Я скучал по своей бедной переломанной и проткнутой подруге каждый час и каждый миг. А в остальном — реновация собора занимала всю мастерскую, город слышал стук наших молотков, когда ветер дул в его сторону. Я редко покидал бывший монастырь, предпочитая мысленно беседовать с подругой, а не напиваться в притонах, облепивших реку. Уступая моим неоднократным просьбам, Метти в итоге доверил мне более важные архитектурные элементы, иногда персонажей второго плана из пантеона. К нам на работу несколько раз приходили солидные бизнесмены и прелаты. Их сопровождали Метти и Нери, подробно и с бесконечным терпением объясняя путь от каменной глыбы до произведения искусства. Подлости продолжались — и мелкие, и все более жестокие из-за отсутствия выдумки. Меня толкали, мне не отвечали, куда-то посылали с выдуманными поручениями. Однажды подсунули в постель дохлую кошку. Я пожаловался Метти, тот отмахнулся и приказал Нери разобраться с «шалостями» и навести порядок. Нери разозлился на меня вдвойне.
То был год моего семнадцатилетия, и думаю, именно с той поры меня стали считать опасным и непредсказуемым. Эту репутацию я протащу с собой через всю жизнь, несомненно, потому что сам ее понемногу поддерживал.
