Он дал ей все, и, поверьте, искренне любил ее. Тем более ужасным для меня было узнать, что она, обладая прекрасными возможностями, просто лежащими у ее ног, пренебрегла всем и… И я не мог понять, поначалу, винил во всем его, его богатство, эти чертовы деньги, и только потом, спустя несколько лет после происшедшего, в полной мере осознал, что виной всему был я и только я. Ведь это мое отчаянье она видела из года в год. Это я сдался и оказался на обочине общества, подавая тем самым пример. О, что это был за ужасающий пример… Она видела жертву перед собой и впитала это отношение, будучи настоящей папиной дочкой. Никакие деньги, никакая забота не вытравили бы этот яд из нее.
Поначалу все казалось невинным. Она увлеклась эзотерикой — тогда, в условиях хаоса, эзотерика была подобна наркомании… Вот только ей не нужно уже было забывать. Она могла выбирать жизнь. Могла идти туда, куда ей заблагорассудиться. А выбрала… Кошмар.
Когда она ушла из дома в первый раз, жена мне даже не позвонила. Не посчитала нужным. Ее бизнесмен напряг свои связи в милиции и буквально через три дня Марьяну нашли. Кажется, у них это называется ашрам… Она плакала, не хотела возвращаться домой, кричала, что она
Быть может, если бы они придали больше значения этим словам, все обернулось бы по-другому. Но ни жене, ни этому чертову олигарху не пришло в голову, что последствия их невнимательности могут быть куда более серьезными.
Марьяна снова убежала буквально через два месяца после первого… инцидента. Недели две до происшествия были тихими. Она подолгу беседовала с матерью. Рассказала ей, что ушла из секты, что разочаровалась в учении и хочет больше времени проводить с семьей. Планировать свое будущее.
Все это было ложью.
Ее так и не нашли. Ни деньги, ни связи не помогли разыскать мою девочку. Она пропала, как в воду канула. И вместе с нею пропал и я.
Я дал жене долгожданный развод, более того, выступил инициатором этой процедуры. Она была удивлена и, кажется, до сих пор так и не поняла, насколько символично для меня было поставить подпись под документом, удостоверяющим наш окончательный и бесповоротный разрыв.
У меня более не было жены. Не было и дочери, ведь я уверился в том, что она умерла.
Я уволился с работы. Большую часть времени проводил в темной неубранной квартире, не утруждая себя даже готовкой.
Каждый вечер я выходил на балкон и смотрел вниз с высоты девятого этажа. Там, не больше букашек, копошились люди. Их нелепое, ни на секунду не прекращающееся движение сводило меня с ума. Мне казалось, что я вижу перед собой муравейник, целеустремленный в своей бессмысленности. Все эти… мешки из плоти — как важно они вышагивали. Абсурдными казались мне все их стремленья и чаянья — ведь в результате они получали смерть. Смерть была уравнителем, даруя единый статус и бедным и богатым; и здоровым и больным. Стоило ли проживать положенные каждому годы в ожидании конца, если можно было ускорить его неизбежность и тем самым доказать единственно данное человеку право — право на принятие окончательного решения.
Мысль о самоубийстве посещала меня все чаще в те дни и казалась такой… логичной, почти обыденной. Я не видел для себя иного будущего, и только страх перед увечьем удерживал меня от последнего шага. Но и этот страх, подобно прочим эмоциям, отступал… выцветал, что ли.
Вот так, медленно и верно я пришел к осознанию необходимости смерти. Обдумывание самого акта, осторожно-оценивающие взгляды с балкона вниз, предположения о том, что будет после и будет ли что-то вообще, — все это отступило перед единым могучим порывом.
Как странно… я плохо помню то время, но прекрасно запомнил последний свой день. Это случилось 12 ноября 1996 года…
Я точно знал, что делать. В тот вечер я, против обыкновения, приготовил сытный и на удивление вкусный ужин. Выпил чуть-чуть коньяка, помылся под тонкой струйкой еле теплой воды, надел чистое белье и прилег отдохнуть несколько часов перед дальней дорогой. Я не хотел беспокоить соседей, поэтому запланировал свой полет на середину ночи, когда во дворе, скорее всего, будет пусто. Я более не грезил самоубийством, но совершенно точно знал, что случится через несколько часов, и не испытывал ни страха, ни сомнений. Это архиважно — решение было принято окончательно и я был тверд, как скала. Я стер себя из жизни и не нуждался в ней, равно как и она не нуждалась в моем присутствии. Умри я, исчезни, и кто заплачет обо мне?
Я сомкнул глаза, не надеясь забыться сном, искренне полагая, что буду прокручивать раз за разом предстоящий поступок, но против ожиданий — уснул! Уснул, провалившись в чернейшую из ям, без снов. Без видений.
