Consuetudo est alteranatura, как говаривали древние римляне. Или словами великого русского классика: «Ко всему-то подлец-человек привыкает!»[8]. Человек — настолько живучая тварь, что способен приспособиться даже к жизни в условиях, изначально губительных для его вида. Все вышесказанное, разумеется, применимо и к способности воспринимать чудеса как данность. Ну же, вспомните синдром Санчо Панса, столь великолепно описанный Робертом Шекли: тогда как Дон Кихот видит в мельницах великанов, Панса, его верный слуга, принимает великанов за мельницы. Человеческий мозг просто не способен бесконечно удивляться. В мире, находящемся за гранью координат чудес, рано или поздно даже самое чудесатое чудо превратится в не более чем обыденность.
Сказал ли я о том, что здесь не течет время? Нет? В прямом и переносном смысле этого понятия. Город застыл в одной конкретной временной фазе и не способен меняться. Здесь всегда осень, всегда пасмурно и холодно, зачастую туманно.
Люди… статичны. Возраст вскоре перестает играть роль, учитывая то, что мы… Мы не то чтобы не стареем, нет, скорее, мы не развиваемся, подобно насекомым, навеки застывшим в древесной смоле. Очень быстро перестаешь понимать, сколько дней, недель или лет прошло. Впрочем, я неверно выразился. Не суть важно, сколько прошло, уж коль время здесь не является четвертым измерением, что совершенно не укладывается в законы физики, но, поверьте мне, физические законы тут неприменимы.
Дети… я работаю с детьми. Школа у нас маленькая, и я совмещаю в себе функции учителя физики, химии и математики. Ах, да, сказалась моя любовь к литературе — по мере сил я просвещаю моих учеников и в этом аспекте.
Дети здесь не растут. Они столь же неукоснительно подчинены искаженным правилам этого, с позволения сказать, континуума. Эти правила относятся не только к физиологическим, но и умственным параметрам взросления.
Считается, что пациенты, перенесшие менингит, зачастую страдают нарушением когнитивных функций. Если проще, у человека пропадает способность воспринимать и усваивать новую информацию. Это, как правило, не касается действий привычных, не выходящих за рамки ритуала, что мы ежедневно исполняем, будучи членами общества, однако, несомненно, относится к более сложной информации.
Мои ученики, равно как и все жители этого места, являются великолепным коллективным примером вышеописанного явления. Они не ленивы, не бездеятельны, нет. Они просто не способны учиться. Посему образовательный процесс — пытка, достойная Сизифа.
Это никоим образом впрочем, не относится к уже приобретенным знаниям. Хотя я обратил внимание на то, что все мы здесь потихоньку деградируем, будучи изолированы от постоянно эволюционирующего человечества. Мы как экспонаты в музее, прекрасно сохранившиеся и вечно в одной поре.
Я уже говорил вам о том, что отсюда нет выхода. Во всяком случае, известного кому-либо из нас, из тех, кто еще не смирился со своей участью. Однако порой… да довольно часто, люди исчезают. Пропадают без следа, словно их и не было. Количество жителей в городе непостоянно — я помню, был период, когда это место почти опустело…
И еще… бывает, хотя вы уже и так знаете об этом, верно? Так вот, бывает, что в городе появляются люди, оказавшиеся здесь… случайно. Я стараюсь найти логическое объяснение всему, происходящему со мною с того самого момента, как я оказался тут, и первое, что приходит мне в голову как физику, — это… некое подобие кротовых нор, в которые проваливаются неудачники, оказавшиеся в, скажем так, неурочное время в ненужном месте… Здесь этих несчастных называют лишенцы. О, я вижу, как вы напуганы. Вы видели одного из них в… участке.
Они не задерживаются в городе. Городу они не нужны, поскольку в них отсутствует нечто, необходимое ему.
Этих людей… на них охотятся, как на животных. Загоняют и забивают. Самыми чудовищными способами.
Есть и еще… кое-что… То, о чем знают все, но молчат. Полагаю, даже быки на бойне догадываются о той участи, что ожидает их, но могут ли они противостоять молоту мясника?
Некоторые люди… принимают здешние условия безоговорочно. Поначалу страдают все. Но со временем, в паутине навечно застывших часов, иные ломаются и позволяют городу одержать вверх.
Эти люди меняются. Меняются духовно и мало-помалу меняются физически. Их плоть, их тела, порой приобретают чудовищные, омерзительные очертания, противные глазу. Они жиреют, теряют даже отдаленное сходство с людьми, приобретая гротескные, ужасающие формы. Всецело отдаются служению тому… Злу, что главенствует в этих местах.
