— Все я знаю! — закричал Кольцов, и что-то за дверью забулькало и зашлось надсадным кашлем, — это же Марьяна, Петя! Марьяна!!!
Он повернулся к Андрею:
— Вы хотели посмотреть, что скрывается за дверью Синей Бороды, верно, Андрюша? Подходите ближе, не стесняйтесь! Это шоу бесплатно!
Андрей вдруг решил, что ему совершенно незачем глядеть. Дрожа под взглядами давно умерших людей на фотографиях, он испытал большое желание незамедлительно уйти, уйти из дома Кольцова куда глаза глядят. Быть может…
В этот момент Кольцов широко распахнул дверь и отошел прочь.
— Идите же! — прошипел он.
Андрей сделал несколько шагов вперед и, оказавшись прямо напротив дверного проема, заглянул внутрь.
Комната, когда-то оклеенная желтыми обоями, была абсолютно свободна от мебели, грудой ломаной древесины гниющей в углу. Лишь полосатый, в пятнах, тюфяк в углу, что, должно быть, служил кроватью для того, что… для…
Для того…
Он не сразу понял, что кричит. Кричит высоким, надтреснутым бабьим голосом. И крик, ужасный вопль отзывался равно как в его ушах, так и внутри, создавая чудовищное эхо, когтями раздирающее горло.
Во рту появился кислый, омерзительный привкус; он захлебнулся и с удушающим кашлем изверг из себя фонтан густой смрадной рвоты. Куски непереваренного омлета, жирные и блестящие от желудочного сока, дымились на его джинсах и ботинках, образовав лужу на полу под ногами. Но в этот момент рвота волновала его менее всего. Напротив, она была…спасительной и абсолютно естественной реакцией организма на увиденное. В противном случае он захлебнулся бы собственным криком и умер от омерзения не сходя с места.
Увиденное на железнодорожных путях раскаленным железом было выжжено в его голове. Ужасающие полусобаки-полутараканы с сосущими зевами круглых ртов были чудовищны, вызывали смертный, парализующий ужас, но это…
После он постарался вычеркнуть образ из памяти, как порой поступают солдаты, пройдя бойню войны. Как поступают родители, ставшие свидетелями гибели собственных детей.
Но тогда, стоя в луже собственной вонючей рвоты, он мог только не мигая смотреть. И стоял бы так, возможно, вечно, окаменев, подобно любопытной жене библейского Лота, если бы не Громов, оттащивший его от дверного проема. Тут же Кольцов поспешно, внимательно глядя себе под ноги, захлопнул дверь и лихорадочно запер на засов. Все это время Андрей таращился на фотографию молодой матери, крепко прижимающей к себе завернутого в пеленки ребенка, уснувшего крепко… Навеки…
— Все… в порядке… — граммофонно неслось из-за двери, — у-уходите… Все… в порядке… У-уходите. Все… в порядке…
— Ну что? — с ненавистью процедил Кольцов, — вы удовлетворены? Вы… верите? Или, по-вашему, все это спецэффекты, специально для вас срежиссированные? Чести много! — выплюнул он, — чести! Много!
Он разрыдался, по-детски спрятав лицо в ладонях.
Громов, оставив Андрея одного, подошел к приятелю и неловко обнял его за плечи.
— Ну… ну… — деревянно шептал он, — так надо… Ты же и для нее стараешься, Юрка! Для всех нас!
— Что… это? — Андрей чувствовал себя пьяным и оглушенным. Во рту стоял кислый металлический привкус. Не совсем отдавая себе отчет в своих действиях, он сплюнул, автоматически отметив, что слюна окрасилась в алый — видимо, в крике он прикусил язык.
— Это? — с какой-то идиотской улыбкой ответил Кольцов и указал на дверь. — Это моя дочь.
Они снова сидели в крошечной кухоньке и пили не чокаясь обжигающий коньяк. Худой, болезненный свет, что едва проникал сквозь закопченное окно, высасывал цвета из окружающих предметов, окрашивая их в безжизненные серые оттенки.
Андрей равнодушно жевал холодную котлету, едва ощущая вкус мяса. После второго стакана коньяка он перестал дрожать, но перед глазами негативом застыло увиденное.
— Я… обманул вас… — голос Кольцова дрожал. Сейчас он выглядел на все восемьдесят — старый, еле живой мужчина, убитый горем наповал. — Но я это сделал не со зла… Не… с умыслом. Просто, есть вещи… есть тайны в каждой семье, возможно, в каждом доме, которые лучше не трогать. Оставить как есть. Мне казалось, что вы видели достаточно, что пережитое убедит вас в правдивости моих слов. Но… я зол на вас. С вас причитается, Андрей, и вам долг этот придется отдать. Вы заставили меня не дверь открыть, но грудь собственную вскрыть. Это… больно…
…Когда я был еще совсем маленьким, моя бабушка как-то…вдруг, знаете, внезапно, как это порой бывает… Поскользнулась на полу, упала, даже не то чтобы упала, а осела, мягко, не ударившись даже, и… больше не вставала. Никогда.
Потом нам сказали, что это был инсульт. Обширный и молниеносный, как удар током. Полагаю и искренне надеюсь, что она умерла в то самое мгновение, когда ее голова коснулась пола и не чувствовала уже ни боли ни страданий. Но тело ее продолжало жить еще два года. Двадцать четыре месяца и три дня, если быть предельно точным.
