Громов неожиданно рассмеялся хриплым лающим смехом, и смех этот ужасным эхом разнесся по мертвой долине.
— Вы что… не поняли? — он давился кровью, — не дошло до вас? Ну вы… и тупица… — он утер рот и посмотрел прямо в глаза Андрею.
— Я сказал вам… Умираю… Что бы тут ни происходило… какая бы чушь… для меня уже… все кончено. Я… не смогу вернуться домой, потому что… я… — он согнулся в приступе ужасного булькающего кашля и внезапно исторг из себя целый поток густой черной рвоты, мгновенно покрывшей его брюки смрадным жирным слоем. Отдышавшись, продолжил, давясь и кашляя:
— Мало времени… совсем… уже. Там… куда вы пойдете… к облакам… там нет облаков на самом деле… вообще нет ни верха, ни… нии… за… ничего нет… Логики… вы… не думайте главное… ни о чем… и тогда… идите, не смотрите никуда, только вперед…
— Вы… дойдите, ладно? Ради меня… черт с ним, ради Юрки дойдите! Я уже… я…
— Зачем вы это сделали?! — закричал Андрей. — Какого черта вы это сделали? Вы, идиот, зачем???
— Потому что… — прошептал Громов, глядя в сторону далеких облаков, — потому что… все мы здесь… одно… и… Он часто-часто заморгал, с каким-то удивлением всматриваясь во что-то невидимое, хрипло выдохнул и медленно завалился на бок, прямо на руки Андрею. Глаза его оставались открытыми, и Андрей видел, как они мутнели… мутнели….
Громов был мертв.
Сидя на холодном асфальте и баюкая голову покойника на коленях, Андрей ощутил необыкновенно сильно свое одиночество. Словно Громов был последним человеком во вселенной — и вот он умер. Не осталось более ничего: ни деревьев, ни птиц, кружащих высоко в небе, ни даже домов, немых, но все же свидетельствующих о жизни. Только дорога, тянущаяся к далеким облакам, да черная, ледяная земля.
С горечью улыбнувшись, он подумал о том, что вернулся к тому, с чего начал несколько дней назад. События прошедших дней казались теперь не более чем калейдоскопом ярких, порой ужасающих галлюцинаций. Реальна была дорога, пустая серая полоса посреди мерзлой пустыни. Все прочее дробилось на составляющие, таяло подобно весеннему льду и расплывалось лужами талой воды.
Собственное прошлое продолжало оставаться тайной за семью печатями. Сны, еще недавно воспринимавшиеся как откровения, теперь, в серых сумерках, превратились в отражения отражений, их смысл терялся, становясь незначительной тенью, одной из многих теней, населяющих эту бесконечную дорогу.
Кто он? Что делает здесь, в холодной враждебной пустыне? Что привело его сюда? Семья…. Он порылся в памяти, но так и не смог вызвать эмоции, пусть слабые, но эмоции, связанные со своими близкими. Уж коль он более не помнит их, не чувствует сердцем, зачем проверять живы ли они? Реальность — вот она, остывает у него на коленях. Серая, землистая кожа, что хамелеоном принимает цвет вечных сумерек, давящих на этот город тяжелым прессом. Глаза, полузакрытые, придают еще недавно живому лицу глумливое выражение, будто Громов знает теперь о чем-то, неведомом ему — знает и смеется, пройдя свой путь до конца.
Реальна дорога. И смерть. Холод и давящая пустота. Куда идти? Возвратиться ли обратно, к монстрам и чудовищам города, или все же пойти вперед, к далеким клокочущим облакам, для того чтобы… умереть? Кто сказал ему, что он особенный? Что он, ничтожная мошка в бесконечном ледяном океане, способен избежать юдоли, уготованной каждому? Его участь будет столь же плачевной, сколь и незаметной. Над этой пустыней властвует смерть. Жадно пожирающая любую жизнь.
И не важно, вернется ли он в город или пойдет вперед. В конце его ждет забвение.
Тело Громова мягко встрепенулось, и на мгновение он испытал укол настоящего ужаса. Ему привиделось, что Громов сейчас встанет, медленно откроет белесые сухие глаза и взглянет на него по-новому, всеведающе — и тогда он закричит и будет кричать, пока не лопнут жилы на шее, пока не хлынет кровь из ушей, пока не взорвется многострадальное сердце… Боялся он, что и после смерти не обретет покоя — ведь покой — привилегия избранных, не проклятых…
Но присмотревшись, он понял, что Громов не собирается ни открывать глаза, ни вставать. Он был безнадежно мертв — мертвее черной земли. Его тело, лежавшее на асфальте в странной, нелепой позе, присущей только трупам, продолжало шевелиться. По нему пробегали судорожные волны, оно …впитывалось в землю… Он не верил своим глазам… Так и было: дорога пожирала Громова, всасывала в себя. Он таял.
От страха и неожиданности Андрей вскочил, отпрянув от тела. Голова Громова ударилась об асфальт, но вместо ожидаемого глухого стука Андрей услышал влажный шлепок. Поверхность дороги слегка прогнулась под затылком мертвеца, подобно мягкому матрасу, и вот уже голова начала медленно проваливаться в дорожное полотно.
Андрей, не в силах оторвать взгляд, смотрел, как исчезает Громов.
Последним растворилось лицо. Некоторое время оно оставалось на поверхности, подобно кем-то оброненной маске, слепо глядящей в бесконечность неба. И вот исчезло, как и не было его…
Дорога снова была пуста.
