А ведь можно и по соточке. Соточка не помешает — напротив, послужит буфером между сознанием и тем невообразимым ужасом, что он пережил. Можно и по соточке…
…Через полчаса, а может и час, когда закатное солнце окрасило зал в грязный багрянец и лица людей казались облитыми кровью, Андрей понял, что пьян, безбожно пьян. Борисыч и Юра к тому времени лыка не вязали, но вели себя на удивление прилично: то и дело спрашивали, не пропустит ли Андрей поезд. Их, казалось, совершенно не волновала собственная судьба. Как если бы они прибыли на полустанок основательно нагрузиться и вернуться домой, потеряв вещи и документы.
За соседним столиком громко спорили две подвыпившие женщины средних лет. К ним уже несколько раз подкатывали местные ловеласы (как и положено — разбитные мужики в кепках и спортивных штанах), но неизменно получая отскоч, отступали несолоно хлебавши. К вечеру людей в зале стало еще больше. Многие курили, не выходя из помещения. Дым ленивыми кольцами всплывал к потолку и висел полупрозрачной пеленой.
Андрей потерял счет выкуренным сигаретам. Борисыч уже разок сбегал к ларьку за новой пачкой. Они выпили по сто и еще по сто и, должно быть, еще несколько раз по пятьдесят, запивая горькую водку теплым крепким пивом — холодное закончилось.
— Я вот не понимаю хохлов, ну хоть ты тресни! — сокрушался Юра, — ну, зачем надо было все ломать? И кому от этого лучше стало?
— А ты не суй свой нос в чужой вопрос, — резонно парировал Борисыч, — и оставь эти… словечки… Не хохлы они вовсе, а украинцы. Да и не наше это дело.
— А чье тогда? — упрямо повторял пьяненький Юра.
Андрею было на удивление легко и комфортно с этими двумя мужиками. Сознание, затуманенное немалой дозой алкоголя, воспринимало окружающий мир сквозь подкрашенную закатным солнцем дымку. Он понимал, что завтра утром придется держать ответ и расплачиваться за выпитую водку, и это еще если ему повезет и он не отравится местной паленкой, и все же — чем больше он пил, тем менее реальными казались события, что произошли совсем недавно, или, быть может, не происходили никогда… А и вправду — кто его знает?
Он неожиданно икнул, ощутив омерзительный вкус перегара во рту. Борисыч туповато улыбнулся, но Андрею было не до смеха. Желудок пронзила свирепая боль — будто кто-то ради забавы проткнул его остро заточенным ножом. Кишки скрутило в один тугой узел — он почувствовал, что все выпитое им выдавливается из желудка и жидким огнем стремится по пищеводу вверх.
— Я… — Андрей не договорил и, прижав руку ко рту, согнувшись в три погибели, побежал к туалету. Боль была настолько сильной, что перед глазами заплясали красные спирали, и он только надеялся, что успеет добежать, не потеряв сознания. Перспектива упасть посреди зала и лежать без чувств в луже собственной рвоты была омерзительной.
Он ввалился в темную комнатушку, едва освещенную одной тусклой лампочкой под потолком, и, не добежав каких-то полметра до кабинки, упал на колени, ощущая, как горячая жидкая масса, раздирая горло и обжигая слизистую, рвется наружу. Живот разрывали невидимые когти — он не мог вдохнуть, опасаясь, что захлебнется собственной рвотой. Рот наполнился омерзительной густой жижей.
Он рыгнул, запоздало прижимая руку ко рту, и с отвращением почувствовал, как между пальцев брызнула горячая зловонная слизь. Рвота лавой капала на грязный кафельный пол. Часть ее пошла носом. Инстинктивно он попытался сделать вдох и закашлялся, чувствуя, как жижа заполняет легкие.
Желудок продолжал спазматически сжиматься — живые извивающиеся лезвия кромсали нутро.
Андрей отер рот, еще раз рыгнул — глотка отозвалась спазмом сухой, горячей боли, попытавшись встать, поскользнулся, рукою увязнув в луже собственной рвоты, и упал лицом прямо в зловонную слизь.
— Ну, что такое… — протянул кто-то за его спиной. Сильные руки схватили его за плечи и потянули вверх с упрямой пьяной силой. Он позволил поднять себя, ощущая на лице текущую теплую густую мерзость.
Те же руки поволокли его к умывальнику — его ноги еще раз прошлись по черной луже и размазали ее по полу.
— Все путем, Андрюха! — говоривший включил воду и нагнул его над струей. Андрей почувствовал, как ледяная вода смывает грязь с лица, и не думая даже о возможных последствиях припал губами к крану и принялся пить, скорее даже лакать, как животное, измученное жаждой.
— Ну-ну! — его снова наклонили над краном, и большие шершавые ладони принялись втирать воду в лицо. — Давай, давай сам уже!
Опершись на умывальник, он встряхнул плечами, показывая, что действительно может справиться сам. И вправду, он чувствовал себя намного лучше. Ужасная агония в желудке уступила место давящему дискомфорту, даже и не дискомфорту, а эху былой боли. Пелена перед глазами развеялась. Пожар в горле утих, смытый холодной водой. Теперь он мог глотать и чувствовал себя почти… нормально.
— Порядок?
Он повернулся и увидел Борисыча, улыбающегося растерянно и немного испуганно.
