— Спасибо… вам, — неловко произнес он.
Женщина ничего не ответила.
Андрей повернулся и на мгновение забыл, что собирался делать дальше. В руке он крепко сжимал вожделенный билет и теперь, достигнув цели, ощущал некое отупение, сродни тому, что порой ощущает незадачливый турист, что прибыв на курорт и вкусив прелести первых упоительных дней, лежит в гамаке на жарком пляже и отстраненно вопрошает самого себя: а что теперь?
Ну конечно же, он собирался в туалет… глянуть на себя. Звучит глупо, однако применимо к обстоятельством — действие это будет символизировать… конец. Конец всего этого кошмара.
Он прошел мимо угрюмых мужиков, окруженных синим вонючим дымом, и подумал, что потом неплохо было бы купить бутылочку пивка для себя и также постоять за столом, прихлебывая прохладный (а пусть и теплый — все равно) горький напиток и ощущая, как сознание медленно затуманивается, и то, что еще недавно казалось реальностью, превращается в дымку. Реальность же — вот она, пусть не блещущая красотой, но — столь приятно обыденная. Вот этот стул, например, никогда не превратится в миногу, не отрастит когти, не взлетит с кудахтаньем под потолок.
И это прекрасно.
Оказавшись перед дверью, он остановился, помешкал немного, в очередной раз пытаясь вспомнить, что же он увидит буквально через мгновение, но так и не добившись внятного ответа от памяти, прочистил горло, как плохой студент перед экзаменом, и шагнул внутрь.
В туалете, грязном настолько, насколько грязен может быть лишь туалет на полустанке, густо пахло испражнениями и еще чем-то едким, пресным — возможно, хлоркой. Андрей поморщился и напомнив себе, что он здесь по делу, подошел к засиженному мухами зеркалу. Разобрать детали в нем оказалось совершенно невозможным.
— А и не надо в деталях! — буркнул он под нос и, выдохнув резко, уставился в мутную поверхность. — Не надо …
Разочарование… Поначалу он и не понял, отчего испытывает именно это чувство. Ожидал ли он увидеть мускулистого белокурого, пусть и слегка заросшего красавца? Интеллигента с блестящими глазами и длинным римским носом, слегка нависающим над чувственным ртом? Или, быть может, кудрявого мачо с квадратным каменным подбородком?
Дело не в лице… Дело совсем не в лице.
Человек, глядящий на него из зазеркалья, был несомненно знаком ему. Однако, почему-то, одновременно с чувством узнавания, он ощущал смутную тревогу, будто в нем находились двое и один из них только что понял, что смотрит в глаза незнакомцу.
Он внимательно поглядел на себя еще раз, стараясь пробудить память.
Высокий лоб с едва намечающимися залысинами. Короткие, всклокоченные волосы, тронутые сединой на висках. Серые глаза, упрямо глядящие из-под густых бровей, сросшихся на переносице. Нос картошкой. Полные губы, немного неровные, словно их лепили в спешке, забыв о симметрии.
Щетина, уже и не щетина даже, а почти что борода, густо покрывавшая лицо, была рыжевато-черной. Подбородок казался несколько меньше, чем нужно, уши слегка оттопыривались, но в целом лицо производило приятное впечатление. Подобные лица можно встретить на картинах советских художников, описывающих сельский быт. Такие мужчины, как правило, женятся рано, зачастую много пьют и принимают жизнь как есть. Он вполне мог бы стоять сейчас за столом в зале ожидания и прихлебывать пиво с мрачными мужиками, то и дело затягиваясь терпкой папиросой.
И конечно же, это лицо принадлежало ему. Увидеть себя было столь же естественно, сколь естественным было дышать. Он чувствовал, как в памяти всплывает все больше и больше образов и событий из прошлого. Последние несколько лет продолжали оставаться темным провалом, однако он чувствовал, что стена, за которой сокрыта эта информация, уже дала трещину и вот-вот рухнет. И это осознание отчего-то внушало страх.
Он прикоснулся к щекам, провел пальцем по носу, оттянул веко. Отражение исправно повторяло каждое действие, и все же, он не мог отделаться от ощущения, что его обманули, и осознание этого обмана приведет… к катастрофе.
— Все, хватит! — он повернул кран и сполоснул лицо холодной железистой водой, от которой исходил все тот же пресный запах. Опершись на грязный умывальник, уставился с неожиданной злостью на вновь обретенного себя и долго, не мигая, сверлил себя взглядом, пытаясь понять, что же гложет его.
Отражение молчало, повторяя жесты хозяина.
— Я… представлял тебя другим, — произнес он, и не успели звуки эти слететь с его губ, как он понял, что врет. Он всегда подсознательно знал, как выглядит. Пусть в потерянном городе не было зеркал — это не мешало ловить кусочки своего отражения в лужах и стеклах машин. Он знал. И боялся этого знания.
Постояв еще немного, ощущая, как капли воды медленно стекают с подбородка, он фыркнул и пошел прочь, не оглядываясь. Очень хотелось выпить — не выпить даже, а крепко напиться до совершеннейшего беспамятства. Тогда, возможно, уж коль он не может вспомнить, то заставит голос, что упрямо шепчет в голове, замолчать. А там…
— Дома разберусь, — пробормотал он.
