- Ну и что ж? - спросил я. Он пожал плечами.
- Да ничего особенного, но только зря все это. Повторяется та же история, что и в библиотеке, - все-то вам хочется чем-то блеснуть, кого-то удивить, поразить. Несерьезно это.
Я сидел на диване и слушал его. Все его доводы, в общем, слагались в достаточно стройную систему. Возразить мне было нечего. Просто у нас с ним, как говорят физики, были совершенно разные системы отсчета, и я ползал где-то на другой плоскости. Вот и все.
Он замолчал и посмотрел на меня.
- Вижу, что вы никак не согласны.
- Нет, - ответил я, - никак. Но понимаю, что кому-то и так можно думать.
- Потому что дураку закон не писан, - улыбнулся он.
- Нет, - ответил я искренне, - вы умный человек и говорите умно. Вот я даже не сразу соображу, что же вам ответить, хотя вы и не правы.
Он вдруг засмеялся.
- Ладно, идите работайте. Только подумайте, о чем я говорю. Связывайте, связывайте свою древность покрепче с нашим временем, - крикнул он весело. Знаете, был такой поэт Безыменский. Так вот он очень хорошо написал как-то: "Только тот наших дней не мельче, кто за любою мелочью может революцию мировую найти". Вот и ищите мировую революцию во всех ваших мелочах. Каждый экспонат должен напоминать только о ней. А вот того генерала... - Он засмеялся. - Да сбросьте вы его к бесу. Ну зачем вызывать лишние вопросы да недоумения? Сбросите?
- Нет, - ответил я, - не сброшу.
- Вот как? - Его лицо сразу застыло, глаза потухли. - Так вот как вы за него, выходит, держитесь? - спросил он задумчиво и насмешливо. - Хорошо. Тогда напишите мне подробную докладную: кто он, что сделал и почему вы его считаете нужным выставить. А я пошлю ее в Москву, в Комакадемию - и пусть там разбираются. Вот так.
Когда я вышел из кабинета, оба хозяина его глядели мне в спину одинаково прозорливыми, пронизывающими, беспощадными глазами.
Глава третья
Ночью дед постучался ко мне. Я слышал, что он пришел и стоит за дверью, но так здорово заспался, что мне не хотелось подниматься. Дед постоял в коридоре, послушал, потоптался немного, потом кашлянул, стукнул одним пальцем и деликатно спросил:
- К вам можно? Вы один?
Я встал и отворил ему дверь. Дед стоял на пороге под желтой угольной лампочкой и держал в руках что-то большое, четырехугольное, покрытое черной клеенкой.
- Что это? - спросил я.
Он сурово взглянул на меня и шагнул через порог.
- Измучился, как черт, - сказал он и сердито поставил ящик на стол. Что, один? А я думал, кто-то есть. Ух, нечистая сила! - Он бухнулся в кресло и сорвал картуз. - Ух... Четыре версты вот эту музыку пер, ну просто сварился. Вот, вся спина пристала, а тут ты не открываешь. Ну, думаю, наверно, красавица сидит.
- Что это ты притащил? - прервал я недовольно.
- Что притащил-то? - Дед вынул из кармана красный платок в горошек и обтер лицо. - Это, брат, такая хитрая штука, что... И всего-то в нем фунтов тридцать, а ведь еле-еле допер, все руки оттянуло. Это, брат, очень большое дело, международное. А ну-ка снимай, снимай своих тигров да баб. Будем Англию, Америку слушать, что они там о нас...
Тут он сдернул клеенку, и я увидел приемник с серебристыми лампами и мутным желтым глазом внизу. Приемник был новешенький и блестел.
- Откуда это у тебя? - спросил я. Дед рассмеялся.
- Украл, - ответил он счастливо. - Ну, что вытаращился? Правда, украл. Вот шел мимо совнаркома, окна открыты, а он на подоконнике стоит орет. Ну, я его, конечно, в охапку и к тебе. Сейчас милиция придет, скачи в окно... Так! - Он наклонился над приемником. - Где ж мы его?.. А вот где! Я ведь, пока ты в горах водку пил да с девками блукал, всю музыку у тебя в комнате наладил, вот сейчас и включим.
Он повозился минут пять, и вдруг резкий, гортанный голос из-под его рук крикнул что-то короткое и угрожающее, а серебристые лампы ожили и стали, как рыбьи пузыри, медленно наполняться красно-желтой кровью. Глаз внизу вспыхнул открыто и чистым зеленым светом резко мигнул, погас и снова загорелся уже спокойно и глубоко, только слегка сужая и расширяя зрачок. Тот же голос из ящика крикнул еще что-то - и вдруг все оборвалось. Приемник задрожал и загудел. Послышался треск, шипение, как будто в комнату внесли раскаленную сковороду, - я знал, что это аплодисменты, потом все смолкло, и вдруг запела женщина.
- Какая страна? - спросил дед отрывисто.
- Франция, - ответил я. - Ария Кармен.
- А, город Париж, сразу угоришь... Послушаем, послушаем.
Дед сел в кресло, вынул из кармана кисет с алыми махровыми кочанами, залез в него двумя желтыми, похожими на лекарственные корешки пальцами и вывернул целую щепотку "крупки". Потом спросил у меня газету и закурил.
- Душистый голос, - вздохнул дед и решительно повернул винт.
Раздался писк, визг, вой, затем широкое и злобное завывание какого-то космического вихря (так, наверно, на солнце воют протуберанцы), и вдруг кто-то по-дурацки хохотнул и быстро-быстро заговорил по-немецки. А тон был одесский, шутовской.
