— Зачем ты опять сделала это? — Он грубо схватил Арианну между ног так, что она вскрикнула. — Может быть, боялась, что я снова засуну язык в твой горшочек с медом? — Теперь он ткнул внутрь нее пальцы, сразу несколько, резко и болезненно. — По-твоему, твой мед слишком изысканного вкуса, чтобы тратить его на какого-то ублюдка?
— Я не думала над тем, что именно ты станешь делать! Здесь полно нормандцев, и некому защитить меня, если вдруг тебе взбредет в голову наказать меня... наказать за то, что случилось вчера. Я не могла тебе позволить... ради своей чести я не могла позволить, чтобы ты опозорил меня... чтобы ты обращался со мной... обращался...
Слезы застлали глаза, и она умолкла, боясь, что они прольются.
— Ради чести, — повторил Рейн таким странным голосом, словно был по-настоящему изумлен.
Он смотрел на Арианну в упор непроницаемым взглядом, продолжая пугающе сжимать рот. Рука его так и оставалась между ее ног, а пальцы — внутри. Она чувствовала, как там горячо и как влажно. Рейн шевельнул пальцами. Арианна застонала, извиваясь, стараясь втянуть их еще глубже в себя.
Лицо его медленно и разительно изменилось. Знакомая жесткость (но не жестокость!) появилась на нем, скулы обострились, глаза потемнели и приняли жадное, голодное выражение. Он слегка потерся о ее груди — дразня, волнуя.
— Поцелуй меня! — вырвалось у Арианны, прежде чем она успела остановить себя.
— О, дьявольщина! — вскрикнул. Рейн и поцеловал ее.
***
Арианна проснулась внезапно. В спальне было прохладно, поэтому, садясь в постели, она до подбородка натянула меховое покрывало. Жаровня давно догорела, крохотное пламя свечи едва освещало помещение, заставляя тени на стенах тревожно шевелиться. Арианна прислушалась, стараясь понять, что же ее разбудило, но единственными звуками были шелест ветра в кронах вязов и мышиный шорох под полом.
Очевидно, ночь была в разгаре, утро еще не начинало и брезжить. Арианна повернулась узнать время: свеча прогорела больше чем наполовину, но три метки оставалось. До рассвета было далеко.
Они спали с раздвинутым до отказа пологом, так как Рейн не мог и ночью обойтись без свежего воздуха. Он был таким странным, ее муж, он ничего не делал так, как было принято, как была приучена сама Арианна. Он спал только с раздвинутым пологом и распахнутыми настежь ставнями и даже слышать не желал о ночном колпаке. Когда она попробовала его урезонить, говоря, что злые духи ночи могут проникнуть в окно и выкрасть его душу через макушку, он только рассмеялся. Он ответил, что нет духа, достаточно злого, чтобы он справился с Черным Драконом. Возможно, он был прав...
Свеча потухла как раз в тот момент, когда Арианна думала о злых духах, поэтому она едва удержалась от крика.
Потом, ощутив на плечах дуновение сквозняка, она усмехнулась своей наивной вере во всякую чепуху.
Однако улыбка померкла на губах, когда спальню заполнила музыка.
Как и всякий ребенок-кимреянин, Арианна была вскормлена музыкой лиры, как материнским молоком, вот только эту музыку никак не могла извлекать из инструмента человеческая рука. Звучные аккорды, напоминающие отдаленный перезвон колоколов, взмывали, нарастали и опадали волной, рассыпаясь водопадом хрустального звона. Мелодия была чистой, как вода горного ключа, как пластинка первого льда над озерным мелководьем. Она была такой отточенной и изящной, что казалась почти видимой.
И Арианна увидела музыку. Трехцветные ленты: синяя, фиолетовая и пурпурная — взметнулись перед ней в воздух. Мерцающая, дрожащая радуга, хрупкая на ощупь, сплеталась и трепетала, словно невидимые руки ткали из нее прекрасный гобелен мелодии. Рождаясь, эта волшебная ткань обвивала Арианну, касалась кожи ласково, как руки любовника. Она чувствовала себя полностью открытой для музыки, словно ее разом и нежили, и брали силой.
Она простерла руки, чтобы коснуться красок звука, и достигла их, но пальцы прошли насквозь, как бы погрузившись в переливающийся туман. Цвета продолжали меняться, сплетаться в ткань и рассыпаться снова. Слезы навернулись Арианне на глаза, потому что музыка была прекрасна до боли.
Невидимый бард трогал струны неспешно, меланхолически, создавая невыразимо печальные созвучия. Перезвон затих, звуки растаяли предостерегающим шепотом. Ленты сапфирово-синего тумана еще мгновение были видны Арианне, потом рассеялись и они, словно сам призрак умершей музыки.
— Талиазин?.. — робко прошептала Арианна, не ожидая ответа, потому что музыка шла не из-за двери и даже не из какого-то угла комнаты. Она рождалась там, откуда приходили видения: извне, где не было ни пространства, ни времени. Кто-то мог играть эту мелодию сотни лет назад... или ей еще предстояло родиться столетия спустя.
А потом, когда Арианна уже была уверена, что музыка навсегда вернулась туда, где родилась, прекрасный голос запел:
Дева жила среди озера вод, Станом гибка, как лоза, Нежен и трепетен был ее рот. Царственно горд головы поворот, Зелены были глаза...
