Папа ждал меня перед метро, с пакетом молока и слойкой в руках.
– Чертовы электрички. На эту не успеешь, потом несколько часов ни одной. А на маршрутке – устанешь на переезде торчать… А если на другой ехать – там с пересадками, а потом на метро…
По всей видимости, он рассчитывал на сочувствие.
– И ты предлагаешь мне туда переехать? – ехидно спросила я, – Мне же учиться надо.
– Зато там есть, где на велосипеде покататься, – с лицом одержимого фанатика, сообщил папа.
– Да я в курсе. Мы туда иногда ездим. Почти до полигона Красный бор катаемся. Но это не повод для переезда.
– Зато тебе будет, куда поставить велосипед. У меня рядом с домом есть сарай, сверкая глазами, сообщил он.
Дело приобретало не вполне понятный оборот. Папа вел себя как наркоман под дозой. Он даже забыл, что пообещал меня накормить и сам сжевал слойку, запивая ее молоком. А ему молоко совсем нельзя. У него от молока понос.
– Сарай – это круто. Я не знала, что в Колпино у домов строят сараи.
– А кто тебе сказал, что я в Колпино живу? Колпино – это город. А я живу с другой стороны железной дороги. Там всего два дома нормальных осталось, – папа сообразил, что сморозил глупость и поправился, – Зато вокруг много частного сектора и сады. Летом очень красиво. Там даже коз держат. И собаки по ночам лают.
Поняв, что поесть мне сейчас не грозит, я прошла немного и устроилась на скамейке. Рядом суетливые воробьи трескали желтое пшено, насыпанное щедрой рукой. Они ели и дрались. Те, кто дрался – почти не ел.
– Ты подумай, – напомнил о себе папа.
Я смотрела на прожорливых воробьев. Обдумывая перспективу слушать блеянье коз и собачий лай. Почему-то меня это не впечатлило.
– А почему ты все время говоришь только про себя? Где твоя семья? – мой интерес папе не понравился.
Он смутился и крепко задумался. Решал, как бы половчее наврать.
– У нас временные разногласия. Она сейчас у мамы живет. С деньгами настолько плохо,… в общем, у меня серьезные проблемы. Финансовые. Настолько серьезные, что я теперь не смогу тебе помогать деньгами.
Это была угроза. На грани шантажа. Но неубедительная.
– Ничего страшного. Я могу работать пойти. Сейлзменшей, менеджером по клирингу.
Папа слегка обалдел.
– Что? Ты ничего не путаешь?
– Наверняка путаю. Менеджером по клинингу. Клиринг вам это не клиниг, – мне уже казалось, что молоку давно пора подействовать, но папа пока еще не бегал кругами.
Обычно молоко минут за десять срабатывает.
– Для устройства на работу нужен паспорт, – скорбно напомнил папа.
– Говно вопрос. Он у меня есть? Или ты уже успел его свистнуть?
– Ну что ты, доченька, – подло ухмыляясь, ответил он, но тут молоко решило свои проблемы и собралось прогуляться.
Я вообще-то добрая. Жалостливая такая. Но что-то в последнее время лимит сердобольности исчерпался. Надо было бы проникнуться пониманием и отпустить предка спасаться от молочной напасти. Ближайший сортир был рядом – в кафе прямо у нас за спиной. Но я удерживала отца разговором. Чувствуя себя садисткой.
– Давай, папа, поговорим серьезно. Мне столько тебе нужно рассказать. Я расскажу тебе, как ты ушел от нас к другой женщине. Как мама благородно отдала тебе квартиру, полученную от свой тети. Как ты устроил на меня охоту и насрал мне везде, где смог.
При слове «насрал» папа оживился, проворно подскочил на месте и рысцой потрусил к пешеходному переходу. Так и есть – не в курсе он, что спасение было совсем ряжом. Мне оставалось решить, дожидаться его или все-таки пойти к Вове и увидеть Панка.
Подумав, я осталась. Хотя мне вдруг стало очень тревожно. Но вовсе не из-за папы. Такая тяжесть на душе возникла – как холодный мокрый камень. Черный. Однозначно черный.
– Ты еще здесь? – бледнолицый и взопревший папа смотрел на меня сверху вниз.
Он как на молоко на меня смотрел.
– Давай договоримся сразу и окончательно. Я никуда из своего дома не уеду. Не хочу и не буду. И запомни – я не одна теперь, у меня есть защитники.
Надеюсь, что мои слова прозвучали убедительно, но папа даже не дослушал. Он вообще стал какой-то рассеянный. Я решила, что у него продолжает болеть живот. Поэтому удивилась, когда он, забыв о моем существовании, зашагал к входу в метро, а не к туалету. Сутулая спина, отмашка правой рукой, ускоряющийся шаг, папа выглядел как зомби, который получил приказ.
Ожил мобильник.
– Приветик, лапа моя, – это Санечка.
Та самая, с которой мы в последний раз виделись на пляже.
– Гипс сняли? – машинально спросила я, наблюдая, как папа исчез в здании метро.
– А то! Теперь массажи, гимнастики, руку разрабатываю. Ты Шурика давно видела?
Что ей ответить? Рассказать правду? Она прозвучит странно и запутано. Пришлось ограничиться неопределенным ответом.
– Недавно, а что?
– Да я его никак поймать не могу. Он телефон отключил, дрянь этакая. Прикинь, он мне денег должен и скрывается.
– Если увижу, я ему скажу, что ты его ищешь.
– Не стоит. Он и так знает. Главное, что его пока никто другой не убил. Я хочу сама его придушить. Хотя, у тебя тоже есть причина его ненавидеть.
– Какая? – тут я действительно удивилась.