– Лучше бы он взял ведро с цементом да полез замазывать трещины на руке вон того дядьки на фасаде. Что зазря-то погибать?
Обернувшись на девушку с сосиской, Панк хмыкнул и пообещал передать мои слова реставратору.
Мы снова бездумно заскользили, подхваченные движением толпы. Которая только на первый взгляд казалась безликой. Сначала я отметила для себя, что ночью с веерами тоже немало людей ходит. Потом началась мозаика. Вот тощие ножки моего ровесника, на одной – тату в виде цветочного узора. Вот вальяжная семейная пара, два пузана, смотрят не на город – на витрины. Сосредоточенными покупательскими взглядами. Вот местная достопримечательность – старуха-нищенка, вся в парче, золотой и розовой, в пяти кофтах, трех платках, впилась зубами в вафельную трубочку с мороженым, четыре сумки стоят у ног. А может, она и не нищенка вовсе – я лично ни разу не видела ее с протянутой рукой. Одно точно знаю – она спит в фойе станции Гостиный двор. Вот велосипедист, медленно крутит педали, одновременно напевая кому-то по мобильнику. За ним еще один – вроде бы известный артист, на голове замысловатая тюбетейка, но я рассмотреть не успела. А вот парочка антуражных алкашей, которые обычно промышляют рядом с Елисеевским магазином, на одном как всегда, потрепанный респиратор. Нацепленный на лоб. Панк приветливо машет им рукой, но они его не заметили – увлечены попыткой докопаться до пары гламурных девушек. Девушки пытаются изобразить лицом «ах, какой ужас, что мне приходится это терпеть – не пора ли звать на помощь». Пока никто не кинулся их спасать. Одна и та же машина с ревом гоняла по Невскому туда и обратно. Впрочем, байкеры делали то же самое.
– Глядя на народ, сразу понятно – жить стали лучше. Я помню Невский совсем другим. Я – старый как говно мамонта, – слишком взрослым голосом сообщил Панк.
Мне тоже стало грустно. Особенно, когда попыталась представить говно мамонта. Но расспрашивать не хотелось. Все и так ясно, панков раньше чаще били, за ними охотились, их считали анархистами, нет, их считали умственными уродами, которым не хочется жить так, как учит правительство и церковь. И еще мне было интересно – почему девушки сморят на моего Панка с явным интересом совершенно понятного оттенка.
– А, правда, что геологов кормили мясом мамонта? – мой вопрос здорово развеселил Панка.
– Ну да. Оно же во льду хранилось. Как и то мясо, что мы едим.
– Глупость какая. Я бы ни за что мамонтятину есть не стала. Фиг его знает, отчего он помер. Даже если от старости. Нет, я не могу вообразить юного мамонта, который фигакнулся в лед и там замерз насмерть. Да и что он в этом льду ел? Ясное дело – ничего, значит – оголодал сильно, брел из последних сил, болел, упал и помер.
– А если он весело пасся на зеленой лужайке и его зашибло ледником? – серьезно спросил Панк.
– Ага. С неба льдиной по черепу. Так я и поверила.
– Ну что, я чую, что голова твоя проветрилась? Скорбных мыслей нет? Можно и к дому двигать, – Панк и сам выглядел несвежим.
Мимо нас прошла молчаливая группа ребят, голые ноги, вместо шорт – синие сумки – «мечта оккупанта». Наверное, у сумок не было дна, или дырки для ног. Семеня ногами, мальчишки сосредоточенно цепочкой двигались вдоль поребрика, потом группировались в линию поперек дороги и одновременно садились. Дикое зрелище – ряд сумок, из которых торчали только головы.
– И где они такие вместительные сумки нашли? – спросила загорелая крепкая тетенька у Панка.
– А вы лучше у них сами спросите.
– Нее, я их боюсь. А сумки хорошие.
Вот дура, нашла кого бояться – они даже отвечать не станут. Тут явно задумана молчаливость. Они как тощие Будды. Полностью ушедшие в процесс, смысла которого нам не понять. Одно неясно – а где тут фотограф? Я осмотрелась и увидела смешную девушку со штативом. Она сноровисто установила его и принялась фоткать.
Потом сумки выстроились треугольником.
– Свиньей пошли, – сказал Панк и громко хрюкнул.
Сумки оценили и недружно захрюкали. Сразу было видно – не тренировались заранее, поэтому получалось не слаженно, зато смешно.
Изобразив круг, они снова сели.
– Пня бы дать им, – пробурчал белобрысый парень в тельняшке.
– Зачем? Неужели тебе не нравится?
– Это? Придурки какие-то. Вот у нас на флоте было весело. Мы такие шутки шутили – оборжаться можно.
– Расскажи, а? – попросила я.
– А вот пойдешь в душевую, возьмешь кусок мыла, но его заострить клином нужно заранее, помылишь в мокрых руках, подойдешь сзади и у самой жопы сожмешь мыло покрепче, оно как выстрелит и прямо в задницу, – парень рассмеялся радостно и беззаботно.
– А что потом? – я так ошалела, что даже про сумки забыла.
– Что-что? Ты бы видела…
– Пошли-ка, – Панк дернул меня за руку, не он еще что-нибудь веселое расскажет.
Белобрысый, потеряв меня из виду, продолжил рассказывать про свои моряцкие шутки кому-то еще. И гоготал так, что люди оглядывались.
– Ну как же так – стоишь, моешься себе… слушай, а ведь это на корабле, значит, они потом его могут поймать и…, – рассуждала я, стараясь идти в ногу с Панком.
– Пошли уже, а то у тебя фантазия уже разыгралась.