– Ладно, ладно, перестаньте. И… э… коннетабль, милостивая госпожа, всего лишь коннетабль. Эй, вы там – шагом марш! Разговорчики в строю! Я вас буду муштровать, пока у вас задница не отвалится! Извиняюсь, милостивая госпожа.
Агнесс смотрела вслед городским стражам, пока они не завернули за угол. Затем она проскользнула в дом мимо Себастьяна, даже не удостоив его взглядом.
По пути в спальню женщина почувствовала, что триумф, которого она только что добилась, перестал радовать ее. Чего она достигла, обменяв угрозу тюремного заключения на более комфортабельную клетку собственного дома? И она, и ее дети по-прежнему оставались в плену у человека, который состряпал ложный донос и которого она сама определила в свои тюремщики. Но она затеяла это не столько ради комфорта или из страха перед действительно катастрофическим состоянием пражского острога. В ее голове подспудно зрела мысль о том, что бегство из острога невозможно, а вот бегство из ее собственного дома – очень даже. Естественно, Себастьян будет стараться следить за каждым ее шагом, но она надеялась, что сумеет воспользоваться первой же возможностью и надуть его.
«Не вздумай ничего внушать себе, – отчитала себя Агнесс. – Бежать? И куда ты хочешь бежать? Или от чего? Все, что у тебя есть, находится здесь. Ты должна не убегать, а бороться за своих детей, за свой дом, за фирму…»
Правда, устало отвечала она себе, состоит в том, что все, что находится здесь, имеет для нее очень мало значения, за исключением детей. То, что некогда наполняло ее сердце, было потеряно: любовь Киприана. И поэтому не мысль о бегстве двигала ею, а мысль о начале…
…Поиска?
Что ты хочешь искать? Остатки одежды? Кости? Куда твой путь должен привести тебя? К Черному морю?
Она не знала этого. Она только знала, что не имеет права сдаваться до тех пор, пока не окажется лицом к лицу с неопровержимым доказательством того, что Киприан мертв. Она стыдилась, что так сильно предалась печали, что сомнения в его гибели не нашли места в ее душе.
Сама того не замечая, Агнесс остановилась на лестничной площадке. Дверь в маленькую комнату, в которой она разместила Леону, была как раз рядом. Она практически перестала думать о старушке, а тем более о том деле, которое привело ее сюда. Поиск Киприана – или доказательства его смерти – было единственным, за что еще цеплялась надежда Агнесс, Вера в то, что они с Киприаном сумеют помочь ей, была той надеждой, за которую цеплялась Леона. Агнесс стало плохо – и еще хуже, когда она поняла, что часть ее сердца уже начала вести переговоры: «Господи, если я помогу Леоне, то это будет добрым делом. Вознаградишь ли ты меня за него, поможешь ли мне в поиске моей потерянной любви?»
Она нажала на дверную ручку, внезапно переполненная жаждой действия. Она сейчас поговорит с Леоной, а потом сразу же посоветуется с Александрой. Она вовсе не так одинока, как ей кажется. У нее есть умная, решительная и мужественная дочь, и если когда-нибудь наступает момент, когда матери приходится полагаться на силу ребенка, то этот момент настал.
Она пораженно уставилась на пустую кровать.
– Ты считаешь себя такой хитрой, – услышала она за своей спиной густой от ярости голос Себастьяна. – Но на самом деле ты совсем ничего не знаешь. Твоя милая доченька убралась прочь вместе с нищенкой, которая нас дочиста объела. Я не стал их задерживать.
Агнесс обернулась. Себастьян, предусмотрительно сохранявший дистанцию в два шага, отступил еще дальше. У нее появилось ощущение, что где-то рядом сидит некто и от души смеется над ней и ее жалкими попытками бороться за свое счастье. Неожиданно Агнесс стало ясно, как должен чувствовать себя человек, отвернувшийся от Бога и уже ничего хорошего не ожидавший от Всевышнего. У нее возникло подозрение, что если бы рядом с ней неожиданно появился дьявол, сунул ей под нос свою библию и заявил бы: «Я отдам тебе в руки твоих врагов, если ты падешь и поклонишься мне!», то она бы не смогла устоять перед соблазном. И эта подозрительная мысль напутала Агнесс даже больше, чем осознание того, что дочь бросила ее на произвол судьбы.
– Вот что ты выбрала, отказавшись стать моей! – заявил Себастьян. – Вот что ты называешь своей семьей! Ты гордишься ею? – Он с презрением сплюнул на пол.
В голове у нее пронеслась тысяча возражений. Но она не высказала ни одно из них. Она прошла в свою спальню, закрыла за собой дверь, села на кровать и предалась отчаянию.