Хранители Кодекса Люцифера полностью

Вместо стонов, вздохов, обильного смазывания маслом или смальцем всех частей тела, уменьшенное трение которых дарило ни с чем не сравнимое наслаждение, – неожиданная меланхолия, дурное настроение и неприятные вопросы. «У тебя что, мужества не хватает, чтобы достаточно повлиять на совет земли и наконец предпринять что-нибудь против вообразившего себя невесть кем Фердинанда?» «Неужели до сих пор никто не хочет воспользоваться правом на смещение нынешнего короля путем голосования, которое вы себе выторговали?». «Неужто никто не решится покончить с компромиссами и поставить на место проклятых Габсбургов? Или они считают, что постоянное капание из открытой раны желаннее, чем одноразовое кровопускание, которое очистит язву?» Подобные расспросы обеспечивали мужчине бессонные ночи, особенно если он пытался спать со столбом толщиной с флагшток между ног, потеряв желание удовлетворять естественные потребности с повизгивающей служанкой, которая стоит на кухне, высоко задрав зад, и при этом чистит овощи, – теперь, когда он наконец узнал, что такое настоящее качество!

– Прежде всего нельзя было допускать Фердинанда к королевской короне, – послышался голос Альбрехта Смирицкого который год назад считался вероятным соперником Фердинанда в борьбе за богемский престол и, по слухам, уже заказал новую корону, как выяснилось, несколько преждевременно. – Он воспитанник иезуитов и совершенно отравлен их идеями.

Невыспавшийся и неудовлетворенный, лишенный из-за скупости Вильгельма фон Лобковича легкого утреннего опьянения, которое могло бы подарить некоторое утешение, граф Турн почувствовал, как в нем поднимается раздражение. Голос Смирицкого звенел в его ушах подобно куриному кудахтанью. В его мозгу возникла мысль о том, что в доме Зденека фон Лобковича, католика и рейхсканцлера, вероятно, и не было дорогих бокалов, зато можно было рассчитывать на первоклассное вино. Досада графа усилилась. Католики! Паписты! Эти пиявки присваивают себе абсолютно все, даже лучшее вино! И прежде всего – самых прекрасных женщин. Он попытался представить себе безупречную головку Поликсены на теле своей жены, как она внезапно достает горшочек смальца из-под кровати, черпает из него горстью, а затем… Он моргнул. Чтобы вызвать это видение к жизни, нужно было выпить больше одной кружки рейнского. Кроме того, наверное, было бы лучше, если бы ему это не удалось, так как реальность будущей ночи – «А почему бы вам не… Почему вы, мужчины, не…» – не шла ни в какое сравнение с его фантазией. И куда тогда девать накопленную энергию?

– В Богемии должность короля выборная, – услышал он сердитый голос и изумленно понял, что голос принадлежит ему. – Надо показать Габсбургам, что им не стоит считать, будто у них есть право на трон.

– Все пели Фердинанду хвалебную песнь, – заметил Смирицкий. «Он не такой высокомерный, как Рудольф и Маттиас», «Он очень доверительно обходится с дворянством Богемии». Ба! Он очень быстро показал свое истинное лицо.

– Мы просто должны сместить его. Это наше право, – снова заговорил граф Турн. Почувствовав на себе взгляды других, он понял, что стал первым, кто высказался вслух о смещении короля с тех пор, как Фердинанд начал так бесцеремонно забирать в свои руки управление Богемией. Он ощутил себя смельчаком, героем, готовым в полном одиночестве защищать свой дом от армии чудовищ.

– Не приказал ли он всему городу и даже университету прошлым летом, чтобы все участвовали в процессии в связи. с праздником тела Христова? А праздновать день святого Яна iyca и святого Иеронима он запретил!

«Да, да, – думал граф Турн. – Таковы дела давно минувших дней. И все, на что способна эта кучка куриц, это пережевывать старые оскорбления. У них нет петуха, который бы мог сказать им, что к чему». Почти незаметно в его мозг закралась робкая мысль о том, что, вероятно, все только и ждут, когда кто-то из членов совета возьмет на себя роль петуха. И еще менее отчетливо всплыло у него воспоминание о том, что он сейчас мыслит теми самыми понятиями, которые использовала его жена прошлой ночью, когда злословила в адрес совета земли. Она даже имитировала кудахтанье куриц – ко-ко-ко! –и у нее выходило чертовски похоже, что он вынужден был признать.

– Он поддался мании величия, – продолжал граф Турн. – Габсбургская кровь испортилась – впрочем, она никогда не была особенно хороша.

Мужчины осторожно засмеялись. Графу Турну ситуация начала нравиться, так же как понравилось превращение его жены – после непродолжительных сомнений. Вильгельм фон Лобкович, ухмыляясь, протянул руку к керамической кружку затем к своему кувшину. Когда он перевернул его, наружу вы шел один лишь воздух. Он озадаченно заглянул в пустой кувшин, а затем поднял взгляд, будто бы ища лакея, которого можно было бы послать в подвал за добавочной порцией. Гоал Турн все больше распалялся.

– Рудольф был непредсказуемым помешанным, Маттиас пребывает в вечном унынии, ему не до действий, а Фердинанд считает себя Юлием Цезарем!