Сестра вскочила с дивана, спряталась за моей спиной, тоже все поняв правильно. Тетушки взвизгнули, шарахнулись в сторону, а дед Кастусь поднял ружье, навел его на меня, на Юльку за моей спиной.
– Адыйдзі, Эмілька, – велел дед Кастусь, но я не тронулась с места, еще и руки в стороны развела, намереваясь защищать Юльку. – Так трэба. Няма іншага выхаду.
– Есть, – твердо сказала я. – Все это начало происходить с Юлей здесь. До этого двадцать один год она была обычным человеком. Я увезу ее отсюда, я найду выход.
– Это не поможет, – покачала головой Вера. – Она уже стала волколаком, теперь она навсегда останется такой.
Я на секунду посмотрела на Веру, увидела сжатые в тонкую полоску губы, сверкающие лихорадочным блеском сухие глаза. Вера собралась, забыла на время о роли горюющей матери, теперь она защищает эти места. Защищает от волколака. От моей сестры. Во имя своего сына.
– Вера, я не буду говорить, что понимаю твое горе, – сказала я, снова посмотрев на деда Кастуся. Мне казалось, если я не буду смотреть на него, он выстрелит, и пуля каким-то непостижимым образом облетит меня и попадет в Юльку. – Но смерть Юли Кирилла не вернет. Она не ведала, что творит. Я обещаю, я клянусь тебе, что она никогда сюда не вернется, она не причинит больше никому зла.
Но меня никто не хотел слушать.
– Эмілька, адыйдзі, – твердо повторил дед Кастусь, по-прежнему не опуская ружье.
– Увезя ее отсюда, ты не спасешь нас, – сказала Вера. – И не спасешь ее. Ты лишь подвергнешь опасности множество людей. Волколаки хитры и опасны. Она сбежит, и прежде, чем ее поймают,
Мне хотелось кричать. Хотелось орать что есть силы, чтобы они прекратили так говорить о моей сестре. Они не могут быть правы, потому что это моя сестра, моя Юлька! Я смогу ей помочь, если надо, запру дома, буду лично следить, найду лучших колдунов, магов, знахаров, хоть самого черта из ада достану, но найду того, кто сможет ей помочь! Потому что это я привезла ее сюда, это я во всем виновата. Я, а не она.
Но я не кричала. Понимала, что воплями ничего не добьюсь. В глазах деда Кастуся была написана такая решимость, что я знала: при необходимости он выстрелит сначала в меня, а потом и в Юльку. Не так страшно остаться без Хранительницы, как отпустить волколака.
– Она никого не убьет! – в отчаянии воскликнула я.
– Ошибаешься, – вдруг раздался за моей спиной такой знакомый и в то же время такой чужой голос.
Я обернулась. Юлька смотрела на меня, только это больше не была моя сестра. Волосы, глаза, кожа – все это было ее, но голос, выражение глаз принадлежали кому-то другому. И та часть меня, что была когда-то Леоной, что помнила все то, что переживала Леона, узнала это выражение. Теперь передо мной стояла не Юлька, а Элена в ее обличье.
– Юля… – позвала я, чувствуя, как дрожит мой голос, как улетучивается возможность спасти ее.
– Что – Юля? – с незнакомым сарказмом в голосе передразнила она. – Опять начнешь меня жалеть, говорить, что я бедная девочка, ни на что не способна? Почему ты такая слепая, Эмма? Почему веришь всему, что я говорю? Почему думаешь, что я не способна убить тебя?
Я не узнавала Юльку, зато вспоминала, что однажды уже слышала подобный тон, схожие слова. Элена стояла напротив Леоны, смотрела на нее с презрением, а Леона до последнего не верила, что Элена выманила ее из дома, что завела в лес и готовилась убить.
– Опять думаешь, что ты – единственная и неповторимая? Что только ты начала вспоминать чужую жизнь, приехав сюда? Я тебя разочарую,
За что она собирается поквитаться, я не понимала. Ведь сто двадцать лет назад Элена убила Леону, Элена забрала у нее жизнь. Впрочем, для Элены, так и не получившей Яна, Леона наверняка осталась непримиримым врагом.
Юлька словно прочитала мои мысли.
– Ян твой мне не нужен. У меня было много времени подумать. Прошла любовь, завяли помидоры, так же теперь говорят?
Краем глаза я видела, как тетушки набросились на деда Кастуся, пытались отобрать у него ружье. Именно поэтому он до сих пор не выстрелил, хотя я больше не закрывала собой Юльку. Я слышала вопли тетушек, отборную ругань на беларусском деда Кастуся, какие-то слова Веры, но все это существовало словно в другом мире. Будто мы с Юлькой отгородились от них полупрозрачной ширмой, остались вдвоем. Точнее, вчетвером, потому что здесь и сейчас мы не Эмилия и Юлька, не Леона и Элена. Нас четверо, и я решила пробовать достучаться до той, что знала всю жизнь, которую всю жизнь оберегала и защищала.
– Юля, я знаю, что это не ты, – я смотрела ей в глаза, одновременно узнавая и не узнавая, – я знаю, что ты так не думаешь. Ты должна бороться за себя, ты не должна погибнуть из-за той, что натворила здесь столько бед много лет назад. Мы уедем, я помогу тебе. Пожалуйста, позволь мне помочь.
