Островком спокойствия во всем этом безумии заботы и беспокойства Эрика могла назвать, пожалуй, только брата. Калле не лез с расспросами и сожалениями, не прилипал с объятиями, сохраняя дистанцию и позволял сестре самой решать, готова ли она к общению в целом. И молча наблюдал, порой помогая осаживать лепетания и причитания матери.
Обед, приготовленный Астрид на скорую руку, прошел, откровенно говоря, паршиво. Ульвар мрачно молчал, ковыряясь в тарелке и не смотрел ни на кого из родных. Астрид, то ли устав рассуждать о том, какая ее дочь несчастная, то ли все же поняв, что приятного в этом мало, замолчала, и теперь только внимательно поглядывала на Эрику, словно налюбоваться никак не могла — впрочем, возможно именно так это и было. Калле тоже молчал, но, кажется, единственный не размышлял о вернувшейся сестре.
Над столом висели тишина и неловкость. И, судя по всему, это прекрасно ощущали все: Эрика видела неловкость в том, как мать неуверенно ведет плечами, наклоняясь к супругу, чтобы, кажется, о чем-то спросить, но быстро осекается и молчит; видела, как отец хмурит брови, всматриваясь в пустоту перед собой и без особого интереса возя ложкой в миске; как Калле поджимает губы — Эрика готова спорить на что угодно — силясь придумать тему для разговора, чтобы отвлечь всех от насущного.
Девушка и сама ощущала, как по спине бегают мурашки, а в груди возится и никак не может улечься легкая тревога. Даже злость на родных за балаган, который они устроили, едва войдя в дом, как-то резко пропала, хотя легкий осадок и остался. Эрика честно пыталась придумать, чем бы отвлечь родителей, но в голову ничего не шло. Да и страшно было — вдруг как только она откроет рот, мать тут же вновь станет жалеть ее, а отец — ругать Рагнара? Нет, без этого они точно как-нибудь обойдутся.
До тех пор, пока тарелки не опустели, в кухне слышался только стук приборов, периодически вздохи кого-то из семейства и ветер с улицы. Но, как бы ни хотелось избавиться от такой навязчивой неловкости, как бы ни хотелось скорее уйти — никто не торопился. Эрика прекрасно видела, что все, абсолютно все хотели бы остаться в одиночестве хотя бы на пять минут и подумать, но отчаянно продолжали имитировать дружный семейный ужин.
Первой сдалась Эрика. Отодвинув опустошенную лишь наполовину тарелку, она как можно легче и непринужденнее улыбнулась и собралась вставать.
— Спасибо, мам, — принужденно, но при этом мягко выдавила она. — Очень вкусно, но я, наверное, пойду все же прогуляюсь…
— Но ты ведь толком не поела, — Астрид тут же встрепенулась, словно только и ждала подобного разрешения заговорить. Обеспокоенно оглядев дочь, она нахмурилась, сжала губы в тонкую полоску, изображая всем своим видом скорбь, и тихо вздохнула. Уточнила осторожно: — Может, хотя бы яблочко?..
— Мам, — Эрика с тяжелым вздохом склонила голову. — Я в порядке. Просто… хочу немного подумать.
— Возьми Калле с собой, — уже более робко, словно из последних сил попросила Астрид. В ее взгляде отразился страх, она тяжело сглотнула, и Эрика улыбнулась матери как можно ласковее.
— Все будет хорошо. У Калле наверняка много дел и без меня, да?.. — Эрика выразительно посмотрела на брата с помесью принуждения и мольбы, а под столом на всякий случай пихнула его в бок. Калле важно утвердительно кивнул пару раз, тут же делая глоток компота, чтобы не сболтнуть лишнего. Эрика удовлетворенно кивнула, поднялась. — А со мной ничего не случится. Молния Оверста дважды в одну и ту же яблоню не бьет.
Астрид хотела что-то возразить, но не успела — Эрика уже выскочила из-за стола и спешно скрылась за дверью. Так что женщине ничего не оставалось, кроме как тяжело вздохнуть, глядя дочери вслед, и спешно вытереть выступившие слезы.
Эрика неслась прочь от дома с такой скоростью, словно хотела сбежать — как можно дальше, как можно скорее. Не возвращаться к родным, забыть, что она вообще сюда возвращалась, что видела изумление земляков, слезы матери и злость отца от ее возвращения. Забыть, что у нее вообще есть дом. Потому что, кажется, все что угодно лучше такого дома. Где ее ждут? Нет, где ее не понимают.
Остановилась Эрика, лишь когда осознала, что почти добралась до окраины деревни и все это время на нее оглядывались люди, который всего пару часов назад с восторгом наблюдали ее возвращение домой. Плотно сжав губы, девушка закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Тяжелый горячий воздух обжег легкие, и Эрика поморщилась. Подняла глаза к небу — там собирались тучи и, судя по тому, как душно стало по сравнению с утренним временем, стоит ждать дождя. Плохо. Возвращаться не хотелось, а где прятаться — не понятно. Но надо ли прятаться? Заставлять родителей снова волноваться из-за нее…
Вдруг стало стыдно. За то, что сбежала, потому что захотелось побыть одной. Разве не эгоистично? Мать волновалась за нее, плакала, наверняка убивалась, ночами не спала, пока ее не было, Оверсту молилась… А Эрика с ней так поступает. Да и отец с братом…
