– Ипр. – Он невесело усмехнулся. – Генералы любят делить войну на битвы. А для нас в окопах это была одна бесконечная война. Но если быть бюрократически точным, я получил эту рану в так называемой третьей битве. – Последнее было догадкой, причем достаточно очевидной, хотя ему хотелось бы вспомнить больше, чем то, что это было в конце 1917 года, когда они находились под постоянным обстрелом, целью которого было захватить город Пашендаль, и окопы были вырыты в глинистой почве, которая превратила их жизнь в бесконечный оползень.
Врач потянулся за стетоскопом и быстрым движением накинул его на шею.
– Продолжайте, – попросил он, начав доставать какое-то оборудование из продолговатой блестящей жестяной коробки.
Уинтер нахмурился, пытаясь вспомнить.
– Мы бежали строем по нейтральной территории, рядом разорвался снаряд, и меня отбросило в канаву. – Он прищурился, словно пытаясь получше разглядеть это в своем сознании. – Она была очень глубокой, усеянной трупами и умирающими. Ужасные крики боли, большинство звало своих матерей, они были так молоды.
Врач кивнул, настраивая свой хитрый прибор для измерения артериального давления.
– Осколки и пули свистели над головой, и земля сотрясалась от постоянного артобстрела. Я не думал, что вообще проживу больше, чем несколько минут, и решил по крайней мере попытаться выбраться из канавы и сделать еще несколько выстрелов вместе с храбрецами наверху.
Доктор приложил палец к губам, вставляя стетоскоп в уши. Уинтер слушал, как манжета посвистывает, надуваясь, а затем почувствовал, что его рука немного онемела. Кавендиш продолжал слушать и, казалось, был доволен тем, что услышал, начав снимать манжету.
– Пожалуйста, продолжайте.
Уинтер пожал плечами.
– Больше рассказывать нечего. Я… Ну, мне кажется, был еще один жуткий взрыв, еще один прямой удар по окопу. Честно признаться, я и сам не знаю, как выбрался оттуда, и не могу рассказать об этом, но предполагаю, что некоторое время был без сознания, так как не могу вспомнить ничего больше о том дне.
– Действительно, вам повезло, друг мой, – согласился доктор, вздыхая. – Повышенное давление, но этого и следовало ожидать. В общем, вы, кажется, в приличной форме. Завтра у вас будет синяк, – сказал он, указывая под подбородок своего пациента, – и подозреваю, что он будет болеть некоторое время.
– Ай! – пожаловался Уинтер.
– Хм-и, прошу прощения. – Он нахмурился. – И ваше плечо явно пострадало, хотя ни перелома, ни вывиха нет. Время само залечит. – Кавендиш вздохнул. – Итак, Уинтер, я в курсе всего, из-за чего вы потеряли сознание на Севил-роу, но я и понятия не имею, что произошло непосредственно до этого. Не хотите меня просветить?
Уинтер уставился на него не мигая.
– Боюсь, не могу.
На лице врача появилось недоумение.
– Почему, не можете вспомнить?
Он пожал плечами.
– И сам не понимаю.
Кавендиш прищурился.
– Что происходит, Уинтер? Скажите мне. Я помогу.
– В том-то все и дело. Я не могу вспомнить ничего, чтобы рассказать.
– Не понимаю.
– Я больше ничего не помню… кроме могилы. После этого… ничего до этого момента.
Врач посмотрел на него поверх очков.
– Вы хотите сказать, что не можете вспомнить, как вернулись домой?
Уинтер кивнул.
– Последнее, что я помню, это как старину Четырехпалого Джонни разорвало в клочья, а всего за несколько минут до этого он сделал мне кружку чая…
– Боже мой! Полная потеря памяти?
Он кивнул.
– Возможно. Амнезия часто встречается?
– Нет ничего постыдного в том, чтобы называть вещи своими именами, Уинтер. С нашими мужественными воинами контузия случается гораздо чаще, чем всем кажется.
Уинтер пожал плечами.
– Честно говоря, я удивлен, что оказался здесь. Это как если бы я потерял часть своей жизни. Мое последнее ясное воспоминание – окоп во время боя. После этого – ничего.
– Как интригующе, – сказал Кавендиш, несмотря на всю свою озабоченность. – Таким образом, вы понятия не имеете, как оказались в Лондоне или на Севил-роу?
Он кивнул.
– Представления не имею, как я снова оказался в Англии, Кавендиш! Почему я в Лондоне? Почему бродил тут, шатаясь, если вы говорите, что я не был пьян? Моя семья дома в Сассексе, но я не помню, что был там.
– Вы не можете вспомнить свою семью… Я имею в виду, вы их видели?
– Нет. И, честно признаться, только когда портной упомянул моего отца, я понял, что последний раз мы виделись, когда прощались, обнявшись, на лестнице в Ларксфелле.
– О, конечно, усадьба Ларксфелл, – заметил Кавендиш, нахмурившись. – Полагаю, мой кузен должен знать вашу семью. Ричард Босуорт.
Уинтер улыбнулся.
– Дики Босуорт? Они с моим отцом старые друзья.
– Итак, какова дата вашего последнего воспоминания?
